Телефон заверещал в четверть второго ночи, ввинтился в сон противной трелью, от которой Вера дернулась под одеялом. Женщина спросонок махнула рукой, чуть не смахнув стакан с водой с прикроватной тумбочки.
Муж рядом заворочался, пробурчал что-то нечленораздельное и перевернулся на другой бок, натянув подушку на голову. Вера нашарила телефон, подслеповато сощурилась на экран. Номер незнакомый, чужой, с какой-то дикой чередой цифр, похожей на заграничный код. Первая мысль была, что мошенники. Звонок в такое время кого угодно напугает. Она сбросила. Телефон затих на пару секунд и зазвонил снова, настойчиво, требовательно. И тогда Вера, чертыхнувшись, нажала «принять» и хриплым со сна голосом выдавила в трубку:
— Алло... Кто это? Вы вообще время видите?
На том конце слышно было какое-то сбитое дыхание, шорох, будто трубку терли о ткань, а потом женский голос выпалил скороговоркой:
— Вера, Вер, это я, это Лара, не бросай трубку, пожалуйста, не бросай, у меня всё очень плохо, я не знаю, кому ещё позвонить, правда не знаю, прости, что ночью, но я уже просто не соображаю, что делать...
Вера села на кровати, сон слетел с неё мгновенно, будто ледяной водой окатили. Лара. Лариса. Она вслушивалась в этот голос и не могла его узнать. Столько лет прошло, столько воды утекло, что интонации стёрлись из памяти.
— Лара? Ты? Ты откуда звонишь, что за номер? — Вера машинально включила ночник, щурясь от тусклого желтоватого света, и покосилась на мужа. Тот опять заворочался, но не проснулся, только глубже зарылся лицом в подушку.
— Я на Кипре, Вер. Я тут уже три с половиной года. Ты не знала? Да, я никому не говорила толком, уехала и всё. Дура была, дура... — голос Лары сорвался, она всхлипнула, но тут же заговорила быстрее, проглатывая окончания слов. — Слушай, я не буду сейчас плакаться. Просто мне правда нужна помощь, мне больше не к кому обратиться. Я уже всем звонила, кого вспомнила, и бывшему, и матери его, и подругам старым. Но никто трубку не берет или шлют куда подальше, а ты взяла, ты одна взяла...
— Погоди, Лар, погоди, — Вера встала с кровати, накинула халат, висевший на спинке стула, и вышла в коридор, прикрыв за собой дверь спальни, чтобы не разбудить мужа. — Давай по порядку. Ты на Кипре. Ты уехала три года назад. С кем? С мужем новым? Ты же вроде замуж вышла тогда, после развода?
— Да, за Костаса, я же тебе рассказывала. Мы с ним ещё когда я в салоне работала, познакомились. Он приезжал сюда по контракту, ну, в Россию, а потом его обратно отозвали на Кипр. И он меня с собой позвал, а я дура, Вер, Господи, какая же я дура, повелась, поехала, всё бросила... — Лара затараторила.
Вера слушала, прислонившись спиной к стене коридора. Постепенно из этого потока слов начинала вырисовываться картина, от которой у неё внутри всё холодело.
Оказалось, что Лариса вышла за этого Костаса почти сразу после развода, расписалась с ним второпях, собрала чемоданы и улетела на Кипр, оставив старшего сына, Даню, от первого брака, бывшему мужу.
«На время», как она тогда всем говорила. Мол, обустроимся, и заберем мальчика к себе, в тепло, к морю. Но время шло, «на время» растянулось на годы, а Даня так и жил с отцом, ходил в ту же школу, в те же параллельные классы, что и Игорь, сын Веры. Мальчишки по-прежнему иногда пересекались на переменах, но дружба их, сошла на нет. Вера иногда видела Даню на школьном дворе, когда забирала Игоря. Мальчишка был какой-то тихий, потухший, ссутулившийся, и она всякий раз отводила глаза, потому что внутри поднималась неприятная смесь жалости и осуждения. Как можно было уехать и оставить ребёнка? Она не понимала и не принимала, но вслух не говорила, не её это было дело.
Теперь Лара рыдала в трубку и рассказывала, что на Кипре она родила второго ребенка, девочку, Марусю. Два годика дочке. Лара сидела с ней дома в съёмной квартире в Лимассоле, пока муж работал. Где работал — она, как выяснилось, толком и не знала. Знала, что в какой-то строительной конторе, что-то связанное с отделкой и ремонтом апартаментов под сдачу туристам, но адреса офиса не знала, названия фирмы не помнила, телефона коллег у неё не было. Деньги он приносил, на жизнь хватало, но все счета и карты были у него, а у неё только наличка на неделю, которую он оставлял перед уходом.
И вот неделю назад они поругались. Из-за чего, Лара толком не объяснила, что-то промямлила про ревность и про то, что он её «затюкал» и она психанула и наговорила лишнего. Он хлопнул дверью и ушёл. Она думала, что перебесится и вернётся, он так уже делал пару раз, на день-два пропадал, а потом возвращался как ни в чем не бывало, с бутылкой вина и дурацким букетом. Но теперь прошли уже три недели, а его нет, телефон он сбрасывает, сообщения игнорирует. Квартира съёмная, платить за неё нечем, хозяин уже предупреждал, что через три дня приедет и выставит их с ребёнком на улицу, если не будет оплаты. Денег у неё осталось евро десять и немного мелочи. На билеты нет, а тут ещё маленький ребёнок на руках.
— Вера, я в полицию ходила, честное слово, ходила, — частила Лара, и голос её звенел от отчаяния. — Они проверили, сказали, что он жив-здоров, никто его не похищал. Он просто не хочет со мной контачить, и место его работы они устанавливать не будут, потому что нет состава преступления, понимаешь? Это не розыск, он совершеннолетний, имеет право находиться где хочет, а наши семейные разборки их не касаются. Я к ним и так и эдак, я чуть не на колени перед ними упала, а они мне: «Обратитесь в консульство, это гражданский вопрос». А консульство мне чем поможет? У меня даже обратного билета нет, паспорт просрочен. Я даже не знаю, пустят ли нас на борт. Мне надо срочно выбираться отсюда, Вер, срочно, пока нас не выкинули, тут чужие люди кругом, я никому не нужна, я пропаду здесь с ребёнком, пропаду...
Вера слушала этот сбивчивый монолог и чувствовала жалость, но вместе с тем и глухое раздражение, замешенное на давней обиде и ощущении какой-то неправильности происходящего. Лариса позвонила ей — человеку, с которым они не общались толком уже четыре года, с которым всё общение свелось к скупым «с днём рождения» в мессенджере и к смайлику в новогодней рассылке. Почему она? Неужели больше некому? Или настолько отрезала себя от всех, что весь старый круг общения от неё отвернулся, а новый она на Кипре не успела наработать?
— Лар, а ты бывшему мужу звонила? — спросила Вера осторожно, заранее зная ответ. — Всё-таки у вас общий сын, может, он бы помог, хотя бы на билет?
— Звонила! — выкрикнула Лара с каким-то злым отчаянием. — Ещё вчера звонила. Он меня послал, Вер. Прямым текстом послал. Сказал, что я сама себя в это загнала и пусть мой новый хахаль меня и вытаскивает, а он мне ничего не должен. И мать его та же песню спела, трубку бросила. А больше мне звонить некому, Вер, правда некому. Я уже всю телефонную книгу пролистала.
Вера молчала. В коридоре было зябко, сквозняк тянул из-под входной двери, и она поёжилась, кутаясь в халат. Где-то в глубине души ей было жалко Ларису — по-настоящему жалко, до щемящего чувства под ложечкой, — но одновременно она не могла отделаться от ощущения, что её пытаются втянуть в чужую беду, к которой она не имеет никакого отношения, и что отвечать за Ларисины ошибки — а это были именно ошибки, целая череда ошибок, одна глупее другой, — придётся ей, Вере, и её семье.
— Ладно, Лар, — сказала она наконец, когда пауза затянулась уже до неприличия, а в трубке слышно было только сдавленное дыхание и писк ребёнка на заднем плане. — Дай мне подумать, хорошо? Я сейчас не могу ничего обещать, ты понимаешь? У нас у самих с деньгами не очень, у мужа зарплата через полторы недели только, а кредит за машину висит... Я не знаю, сколько стоят билеты с Кипра, я вообще никогда за границей не была. Я не представляю, как это всё делается, я должна с мужем поговорить, понимаешь?
— Понимаю, — почти шёпотом ответила Лара. — Понимаю, Вер. Я и не прошу прямо сейчас ответ, просто... просто я правда в отчаянии. Я к тебе потому и позвонила, что ты всегда была... ну, нормальная. Ты всегда была нормальная, без подлянок. Я помню, как ты мне помогала с Данькой, когда я с ним одна оставалась, помнишь? Когда мелкий болел, а я на работе. И ты его к себе забирала, сидела с ним, суп куриный варила. Он этот суп до сих пор, наверное, помнит...
— Помню, — отозвалась Вера.
Перед глазами у неё вдруг встала картинка — маленький Данька шмыгающий носом и кутающийся в плед на её диване, и она, молодая, уговаривает чужого мальчика съесть ложечку «за маму». А рядом свой Игорек ровесник Дани. Тогда они действительно были близки. Тогда всё было иначе.
Познакомились они десять лет назад, весной, в городском парке, куда обе вышли гулять с колясками. Вера толкала перед собой тяжеленный советский «трансформер», доставшийся от сестры, и проклинала разбитые дорожки, по которым колёса ехали рывками. Игорек орал как резаный, потому что у него резались зубы и он не спал вторую ночь подряд. Вера была вымотана до предела, нечёсаная, в футболке с пятном от пюре на плече, и мечтала только о том, чтобы сесть на скамейку и закрыть глаза хоть на пять минут. Но скамейки были заняты, и она уже собиралась развернуться и идти домой, когда услышала весёлый окрик:
— Девушка, идите сюда, я подвинусь! У вас тоже бессонная ночь по ходу?
Так они и познакомились. Лара сидела на скамейке с такой же громоздкой коляской, из которой торчала розовощёкая мордаха Дани, и дымила украдкой, пряча сигарету в рукав. Оказалось, что они живут в соседних дворах, что мальчишки у них с разницей в две недели и что обеим не хватает простого человеческого общения, потому что сидение в декрете превращает мозг в кисель, а мужья приходят с работы уставшие и не понимают, почему женщина, целый день пробывшая дома с ребёнком, тоже устала.
Они сдружились быстро и крепко, как дружат молодые мамы, спаянные общим окопным бытом и необходимостью выживать на территории песочниц, молочных кухонь и поликлиник. Ходили друг к другу в гости, пили чай, пока дети возились на полу, обсуждали свекровей и мужнины зарплаты, делились детскими вещами. Когда мальчишки подросли, пошли в один сад, в одну группу, и дружба их стала ещё теснее, потому что теперь можно было выручать друг друга. Если одна задерживалась на работе, вторая забирала обоих, вела к себе, кормила ужином и укладывала спать рядышком, на раздвижном диване, под старым клетчатым пледом. Мужья тоже познакомились, даже иногда выбирались семьями на шашлыки за город. Вере казалось, что так будет всегда — надёжно, тепло, по-соседски, как в старые добрые времена, о которых рассказывала её бабушка.
А потом что-то изменилось. Лариса вдруг начала жаловаться на мужа. Мол, скучный, невнимательный, зарабатывает мало, никуда её не водит, а ей хочется «красивой жизни». Она ещё молодая и привлекательная, у неё фигура после родов почти не испортилась, а он, видите ли, вечерами лежит на диване и в телевизор тупит.
Вера слушала эти жалобы и не знала, что сказать. Её собственный муж тоже особо звезд с неба не хватал, работал на металлоприёмке, приходил уставший, руки грязные, ногти с чёрной каймой, которую ни одна мочалка не брала. Но ей и в голову не приходило ставить ему это в упрёк. Зарабатывает, и слава Богу, живы-здоровы, и ладно.
А Лариса ныла и ныла, а потом вдруг расцвела, начала иначе одеваться, подвела брови какой-то модной краской, стала исчезать по вечерам, и вскоре по двору поползли слухи, что у неё кто-то появился. Вера слушала и не верила, пока однажды Лариса сама не призналась за бутылкой вина на Вериной кухне: есть мужчина, зовут Костас, он не местный, с Кипра. Занимается строительством, весь из себя интересный и перспективный. И она, Лариса, кажется, влюбилась как девчонка. А с мужем ей больше невмоготу, и она думает о разводе.
Вера тогда пыталась её осторожно образумить, понимая, что лезть в чужую семью дело неблагодарное. Говорила про Даню, про то, что мальчику нужен отец, про то, что «интересный и перспективный» — это не гарантия счастья, и вообще, стоит ли рубить с плеча из-за командировочного романа. Но Лара только отмахивалась, глаза у неё горели тем самым нездоровым блеском, какой бывает у человека, угодившего в зависимость. Вера поняла, что её слова, как горох об стену.
А вскоре Лариса подала на развод. Они договорились на том, что Даня пока живёт с отцом, а Лара «налаживает жизнь» и потом его забирает. И Вера помнила тот день, когда Лариса зашла попрощаться перед отъездом, — нарядная, с чемоданами, но уже чужая, с каким-то новым выражением лица, будто она смотрела на Верину скромную двушку и на их нехитрый быт с плохо скрываемым превосходством.
«Вер, ну не кисни тут, — сказала она, поправляя волосы. — Жизнь-то одна, понимаешь? Я себе не прощу, если не попробую. А ты как хочешь, можешь и дальше тут сидеть, только потом локти кусать будешь».
Вера тогда промолчала, хотя обиделась за это пренебрежение, за это «не кисни», за то, что её жизнь с работой на почте, с мужем с металлоприёмки и с вечной экономией вдруг оказалась в глазах Ларисы чем-то второсортным, достойным снисходительной жалости.
И вот теперь, спустя почти четыре года, эта же Лариса рыдает в трубку и просит денег на обратный билет, а Вера стоит в коридоре и не знает, что ей делать.
Утром она рассказала мужу. Вадим сидел на кухне в одних трениках и майке и хмуро слушал, помешивая растворимый кофе в любимой чашке с облезшим логотипом какого-то трубопрокатного завода. Вера говорила сбивчиво, стараясь передать весь ночной разговор. Чем дальше она говорила, тем мрачнее становилось лицо Вадима.
— Погоди, — перебил он её наконец. — Давай я резюмирую, чтобы правильно всё понял. Тебе ночью звонит твоя бывшая подруга, которую ты четыре года не видела и которая бросила своего пацана на бывшего мужа и умотала на Кипр к хахалю. Звонит и говорит: «У меня денег нет, муж свалил, мне на билет не хватает, выручай». Так?
— Ну, в общем, так, — кивнула Вера. — Только она не просто так, она реально в отчаянии, Вадим. Там ребёнок маленький, девочка два года. Их выгнать могут из квартиры, ей вообще некуда идти, она в полиции уже была, ей отказали...
— И чё? — Вадим отставил кружку и уставился на жену немигающим взглядом. — Чё ты предлагаешь? Отправить ей денег? Ты хоть понимаешь, сколько билеты с Кипра стоят, да ещё с ребёнком? Вера, у нас кредит за «Солярис» висит, мы в Сочи только что сгоняли на последние отложенные. Живём от зарплаты до зарплаты, никакой подушки у нас нет. Ты собралась занимать ради неё? У кого? У моей матери, что ли? Или у твоей сестры, которая сама в декрете сидит?
— Я не знаю, — тихо ответила Вера, опускаясь на табуретку. — Я просто думаю, как ей помочь. Ну, правда, Вадим, ну мы же не звери. Ну, не может же человек с ребёнком на улице остаться в чужой стране. Это вообще как? А если с ней и вправду беда? А если мы единственные, кто может вытащить?
— Единственные! — Вадим фыркнул так, что капли кофе брызнули на клеёнку. — Ты ей кто, мать родная? Сестра? Благотворительный фонд? Она сама, понимаешь, сама всё это устроила! Никто её на Кипр не гнал, никто не заставлял бросать Данилу, никто не мешал за четыре года хоть какую-то копейку откладывать, работу найти, чтоб от мужика не зависеть! Она взрослая баба, Вер, ей, если я не ошибаюсь, тридцать четыре года. Она не девочка малолетняя!
Вера молчала, глядя в стол. На клеёнке красовалось выжженное пятно, в прошлом месяце Вадим поставил туда горячую сковородку, и жёлтый подсолнух украсился чёрной дырой. Она смотрела на эту дыру и пыталась собраться с мыслями. А мысли разбегались, как тараканы, и внутри была только сумятица и противное чувство вины, будто она уже в чём-то провинилась.
— Я даже думала... — начала она и запнулась.
— Чего ты думала? — Вадим поднял бровь.
— Я думала... может, сбережения снять? Ну, те, что мы на чёрный день откладывали, на книжку? Там же есть немного, сто двадцать тысяч. Хватило бы на билеты. И, может даже, мне слетать туда-обратно, просто чтобы убедиться, что она нормально села на самолёт и улетела, и ребёнка вывезла, а то вдруг там какие-то нюансы с документами, как она говорит, паспорт просрочен...
Она не договорила. Вадим резко встал из-за стола. Он возвышался над ней, широкоплечий, с багровеющими пятнами на шее, и воздух в кухне, казалось, сгустился.
— Ты сдурела, — произнёс он раздельно, чеканя каждое слово. — Ты совсем сдурела. Сбережения снять. Положить сто тысяч на алтарь этой... ладно, не буду выражаться, но ты меня поняла. Ты, может, ещё и на Кипр собралась? Ты? На Кипр? Вера, ты за границей вообще никогда не была, ты загранпаспорт в глаза не видела, ты даже в аэропорту заблудишься, не говоря уж о том, чтобы чужую страну! И ради кого? Ради женщины, которая четыре года тебя в грош не ставила, которая сына родного на мужика променяла и свалила в закат, а теперь, когда у неё задница загорелась, вдруг вспомнила, что у неё есть старая добрая Вера? Ты хоть понимаешь, что это чистой воды развод?
— А если не развод? — тихо спросила Вера, и голос её прозвучал жалобно. — Вадим, а если правда? Если её и впрямь выкидывают на улицу с ребёнком? И она не врёт? Как мы потом будем жить с этим, а? Как я буду жить, зная, что могла помочь и не помогла?
Вадим тяжело вздохнул, потёр лицо ладонями, и Вера увидела, как у него устало опускаются плечи. Он был хорошим мужиком, её Вадим. Не злым, не жадным. Просто жизнь научила его считать каждый рубль и не верить в сказки.
— Слушай меня, — авторитетно сказал он. — Слушай и запоминай. Если бы она хотела реальной помощи, она бы позвонила в консульство и попросила эвакуацию. Они обязаны помочь своим гражданам в экстренной ситуации — посадить на борт, оформить временные документы, связаться с родственниками в России. Это первое. Второе: если у неё есть просроченный паспорт, то ей нужно не тебе звонить, а в паспортный стол, хоть наш, хоть в консульстве. Решать вопрос с документами, а не плакать в трубку. Третье: у неё есть бывший муж, и если она сдохнет на Кипре, то Данька останется без матери. Так что, у бывшего есть резон помочь хотя бы ради сына, и если она до него не достучалась, то это её проблемы, а не наши. Четвёртое: у неё наверняка есть мать, отец, братья-сёстры, тётки-дядьки. Почему она звонит тебе, если вы уже сто лет, как никто? Потому что они её уже знают и не дают, вот почему. И ты будешь следующей, кого она разведёт. Ты отдашь наши сто тысяч, наши, Вер, наши с тобой, ты никогда их не увидишь. Она скажет: «Ой, Вер, спасибо, как только встану на ноги, сразу отдам, честное слово», и растворится ещё на пять лет, до следующего раза, когда у неё опять случится «экстренная ситуация». Ты этого хочешь?
Вера молчала. Она ненавидела себя за то, что ей одновременно было и стыдно за свой порыв, и жалко Ларису, и обидно на мужа за эту его прагматичную, рубленую правоту, и страшно от мысли, что она и впрямь чуть не совершила глупость.
— Не хочешь, — ответил за неё Вадим. — Поэтому ты сейчас берёшь телефон, вносишь её номер в чёрный список и забываешь. Навсегда забываешь. Если она ещё раз как-то пробьётся — через соцсети, через общих знакомых, через голубиную почту — ты блокируешь и игнорируешь. Это не твоя война, Вер. Это даже не твоя подруга уже. Это совершенно чужой человек, который вспомнил о тебе только потому, что ты, по её мнению, безотказная дура. А ты у меня не дура. Ты добрая, сердце у тебя золотое, но доброта без мозгов — это слабость, и всякие Ларисы это чуют за версту.
Он подошёл, неуклюже обнял её за плечи, пахнущий кофе. Тёплый и свой, родной, единственный, на кого можно положиться. Сказал уже мягче:
— Ну всё. Закончили этот балаган. Давай завтракать. Игорь скоро встанет, а у тебя смена.
Вера кивнула, поднялась, механически двинулась к плите ставить чайник, а рука её сама потянулась к телефону, лежащему на краю стола. Открыла список вызовов, нашла вчерашний незнакомый номер с кипрским кодом, ткнула в «заблокировать», а потом, секунду помедлив, пролистала дальше — туда, где в мессенджере висел старый чат с Ларисой, с последним сообщением годовалой давности: «Вер, с днём рождения! Счастья и здоровья!» — и безликим смайликом-розой. Заблокировала и там.
Вечером, когда она вернулась со смены — на почте был аврал, пенсии пришли и народ толпился у окошек, — она снова вспомнила Ларису. Вспомнила не со злостью, не с обидой, а с какой-то щемящей тоской по тому, чего уже не вернуть. По той скамейке в парке, по тем временам, когда они были двумя уставшими молодыми мамами с колясками, для которых самое сложное было уложить младенца и урвать себе полчаса покоя. Она вспомнила, как они шли с Ларисой по залитому солнцем тротуару, толкая перед собой коляски, и Лара, хитро улыбаясь, говорила: «Верка, вот вырастут наши пацаны и мы с тобой на море поедем, а? Без мужиков, только мы вдвоём, как королевы. Будем на пляже валяться и коктейли пить. Договорились?» И она, Вера, смеялась в ответ и говорила: «Договорились».
Не сбылось. И теперь уже никогда не сбудется. Она это поняла, глядя, как за стеклом сгущаются апрельские сумерки и во дворе зажигаются первые тусклые фонари. Та дружба кончилась, и кончилась она не сегодня и не вчера, а ещё тогда, четыре года назад, когда Лара, поправляя волосы у зеркала в прихожей, сказала ей «не кисни». Тогда-то всё и порвалось, просто Вера не хотела этого замечать.
Подошёл Вадим, встал рядом, тоже глянул в окно.
— Чё смотришь?
— Да так, — она пожала плечами. — Темнеет рано ещё. Март.
— Апрель уже почти, — поправил Вадим. — Весна. Ты того... не кисни.
Вера усмехнулась — «не кисни». Надо же, почти как Лара тогда. Только теперь эти слова звучали совсем по-другому, как поддержка. И она оперлась плечом о мужа, ощутила тепло его руки и вдруг ясно осознала: она сделала правильный выбор. Может, и не самый милосердный, но правильный для своей семьи, для сына, для себя.
А Лариса... что ж, Лариса взрослый человек, у неё есть консульство, паспортный стол, бывший муж и собственная голова на плечах. Как-нибудь выкарабкается.