Отец выгнал их в воскресенье. Как раз когда Ольга допекала пирог с капустой — Серёжа любил такие, с хрустящей корочкой. Она стояла у плиты, вытирала пот со лба тыльной стороной ладони, и краем уха слышала, как в зале надрывается телевизор. Пётр Иванович щёлкал кнопками пульта — всегда так делал, когда злился. Не кричал, нет. Просто искал программу поинтереснее, будто от этого зависела его жизнь.
— Серега, подойди, — глухо донеслось из комнаты.
Ольга не придала значения. Свекор в последнее время стал какой-то дерганый — то на крыльце с телефоном шепчется, то в душ два раза на дню бегает, будто подросток. Она тогда ещё мужу шепнула: «С отцом твоим что-то не так». А Серёжа только рукой махнул: «Мать померла два года назад, вот и мается. Пройдёт».
Не прошло.
— В общем, так, — голос Петра Ивановича звучал непривычно твёрдо, даже жестоко. — Вы мне мешаете. Живите сами. Снимайте себе квартиру.
Ольга застыла с пирогом в руках. Серёжа стоял в дверях зала бледный, как простыня.
— Пап, ты чего? У нас прописка здесь. У Ольги срок родов скоро. Куда мы?
— А меня это не касается. — Пётр Иванович выключил телевизор, повернулся на скрипучем диване. Ему было пятьдесят два, но сейчас он выглядел на все семьдесят — осунувшийся, с каким-то лихорадочным блеском в глазах. — У вас руки-ноги есть. Работайте. А мне свобода нужна.
Ольга тогда не поняла, что он имеет в виду. Поняла через три дня, когда в прихожей зацокали каблучки. Вика была маленькой, юркой, с розовыми волосами на конце длинного хвоста и голосом, похожим на звон стеклянной баночки из-под детского питания. Она скинула сапоги прямо на Ольгин коврик, прошлёпала к Петру Ивановичу на кухню и чмокнула его в щёку так звонко, что Серёжа поперхнулся чаем.
— Знакомься, — сказал отец, пряча глаза. — Виктория. Теперь она здесь жить будет.
Ольга тогда ещё попыталась держаться. Она положила руку на живот, где внутри шевелилась маленькая жизнь, и сказала спокойно, хотя внутри всё кипело:
— Пётр Иванович, вы опомнитесь. У нас никакой крыши над головой нет, кроме этого дома. Я без работы, Серёжа только устроился. Мы не потянем.
— А меня кто спрашивал, когда вы сюда заселялись? — отец вдруг перешёл на крик. — Я вдовец, я хочу жить как хочу! Валите!
Серёжа тогда стоял и молчал. Ольга смотрела на него и ждала — ну скажи хоть слово, ну защити. Он сжал кружку так, что костяшки побелели, открыл рот и… ничего не сказал. Просто повернулся и пошёл собирать вещи.
Вот это было больнее всего. Даже не выселение, а то, как муж взял пакеты из магазина и начал складывать её платья, не глядя. Будто так и надо.
Они сняли комнату на другом конце города. Район назывался «Птицефабрика» — запах стоял соответствующий. Комнату снимали у тётки Зины, которая вечно жевала сушку и смотрела сериалы на полную громкость. Обои в цветочек выцвели до прозрачности, батарея грела через раз, а в углу кухни поселилась плесень — чёрная, бархатистая, только гадкая. Ольга каждое утро протирала её уксусом, но к вечеру она возвращалась. Как по расписанию.
— Потерпи, — шептал Серёжа ночью, когда она плакала. — Мы накопим, снимем нормальное. Я на вторую работу устроюсь.
Он устроился. Грузчиком в магазин. Приходил в три ночи, падал на диван и засыпал прямо в куртке. Ольга не спала — живот мешал, ноги отекали, а ещё эта сырость. Она кашляла по ночам, прижимая подушку к животу, чтобы не разбудить мужа.
А потом случилось то, что случилось.
Она упала в ванной. Просто поскользнулась на мокром линолеуме — тётка Зина вечно мыла пол, разводя сырость. Ударилась животом о край раковины. Было не больно. Тихо, спокойно, будто кто-то выключил внутри свет.
Скорая приехала через сорок минут. Серёжа был на работе. Тётка Зина суетилась с полотенцем, причитала: «Господи, да как же так, да я же не знала, да вы бы сказали». Ольга смотрела в потолок и чувствовала, как что-то тёплое растекается по ногам, и понимала, что уже ничего не вернуть.
В больнице она лежала три дня. Серёжа пришёл на второй — синий, неумытый, с красными глазами. Сел на стул, взял её за руку и сказал:
— Я подам на отца в суд.
Ольга не ответила. Она лежала и перебирала в памяти, как готовила пирог с капустой в то воскресенье. Как тесто липло к пальцам, как пахло дрожжами и надеждой. А потом этот запах выветрился, и осталась только сырость и плесень.
— Подавай, — сказала она беззвучно.
Суд был долгим. Полгода тянулись заседания, бумажки, справки. Помогла Ирина Геннадьевна — знакомая Серёжи с работы, женщина с короткой стрижкой и голосом как напильник. Она сама когда-то судилась с бывшим мужем из-за квартиры и знала все лазейки. Составила иск, собрала показания, нашла свидетелей. Даже тётка Зина пришла в суд и подтвердила: выселили незаконно, прописка была, комнату снимали за гроши, ребёнка потеряли.
Пётр Иванович на заседаниях сидел белый, мял в руках шапку и косился на дверь — будто ждал, что Вика придёт и спасёт. Она не приходила. Ей было не до того — она на своей страничке в телефоне фоткала его машину и подписывала «Подарочек от любимого».
Суд вынес решение: выплатить компенсацию — триста тысяч морального вреда плюс стоимость съёма жилья за полгода. Получилось около полумиллиона. У Петра Ивановича столько не было. Он взял кредит, а потом продал квартиру — ту самую, где Ольга когда-то готовила пироги и верила, что у неё будет большая семья.
После продажи он переехал в крохотную студию на окраине. Двадцать квадратов, окно во двор-колодец, сосед за стенкой вечно пьяный дядя Гриша, который включал шансон в три утра. Вика продержалась месяц. Привыкла к нормальным супермаркетам, а здесь — одни «Пятёрочки» да очередь за хлебом. И денег нет. И машину Пётр Иванович продал, потому что отдавать кредит.
Она ушла молча. Собрала свои розовые резиночки, тушь, духи, положила в пакет и сказала:
— Ты прости, Пётр, но я не привыкла так жить.
Хлопнула дверь. И всё.
А Ольга с Серёжей развелись через два месяца после суда. Без скандалов, даже без крика. Лежали на том же продавленном диване у тётки Зины, и Серёжа вдруг сказал:
— Оль, я не могу. На тебя смотреть не могу — себя ненавижу. Понимаешь? Я тебя не защитил. Ни тогда, ни потом. И ребёнка не спас. Я не муж.
Она могла бы сказать: «Да всё нормально, давай попробуем ещё». Но внутри было пусто. Как в той комнате, когда вынесли детскую кроватку, купленную на распродаже, так и осталась пустота. Ни слез, ни злости.
— Давай разведёмся, — сказала она.
Он кивнул. Собрал вещи и уехал в другой город. Ольга осталась одна.
Через год, в промозглый ноябрьский вечер, у неё зазвонил телефон. Незнакомый номер. Она не хотела брать — лежала на диване, укрывшись старым одеялом, и смотрела на чёрную плесень в углу. С тех пор ничего не изменилось. Только теперь она работала уборщицей в школе и иногда задерживалась до вечера.
— Алло, — сказала она сухо.
— Оленька... — голос был старый, осипший, будто человек неделю не пил воду. — Это я. Пётр Иванович. Можно мне Серёжу? Я его номер потерял...
Ольга молчала. Смотрела на плесень. Плесень не шевелилась, не дышала, просто была — как боль, которая никуда не уходит.
— Он не хочет с тобой говорить, — сказала она наконец.
— Оленька, прошу. Передай ему, я... я прощения прошу. Я всё понял. Дурак я старый. Скажи ему... — Пётр Иванович всхлипнул и сказал, как нашкодивший ребенок, — Скажи, отец больше так не будет.
Ольга положила трубку.
Набрала Серёжу. Долгие гудки, потом сонный голос:
— Оль? Ты чего? Полночь уже.
— Отец звонил, — сказала она. — Просит прощения. Номер у меня просил.
Тишина. Ольга слышала, как Серёжа дышит — тяжело, с присвистом. Раньше он так дышал только после работы, когда вваливался в комнату и падал на диван.
— Не давай ему мой номер, — сказал он наконец. — И вообще... скажи, что я не хочу. Ничего не хочу.
— Сама скажи, — ответила Ольга. — Он твой отец. Ты и трубку бросать будешь.
— Оль...
— Всё, Серёжа. Поздно.
Она нажала отбой. Легла на спину, уставилась в потолок. Трещины в нём сплелись в причудливый узор — то ли карта материков, то ли лицо человека, который не успел попросить прощения.
Через минуту телефон снова зазвонил. Тот же номер свёкра. Ольга сбросила. Потом снова. И снова.
Она выключила звук и отвернулась к стене.
А утром, когда собиралась в школу, глянула в пропущенные — двенадцать вызовов. И одно сообщение:
«Пожалуйста, пусть он приедет. Я один. Совсем один».
Она не ответила.
Раньше люди говорили: как аукнется, так и откликнется. Пётр Иванович тогда не услышал их шагов за дверью, когда они уходили с двумя сумками и последними деньгами. И теперь никто не услышит его.
Ольга надела пальто, замотала шарф и вышла в ноябрьскую сырость. Там, за окном, никто не ждал чуда. Ни она, ни Серёжа, ни старик, который продал любовь за квартиру, а потом продал квартиру за тишину.
И тишина оказалась дороже.
— Вот такая жизнь, — вздохнула тётка Зина, когда Ольга выходила. И включила свой сериал погромче.
Рекомендуем почитать :