Когда на вечеринках спрашивают, где работаю, я на секунду делаю паузу. Не потому что стесняюсь. Просто интересно наблюдать за лицом человека в следующие три секунды. Там обычно проходит пять-шесть эмоций подряд — удивление, лёгкий испуг, любопытство, попытка не показать любопытство, и наконец — первый вопрос. Первый вопрос всегда один и тот же.
«И как ты вообще там работаешь?..»
Нормально. Восемь лет уже — нормально.
Как я туда попал
Медицинский колледж, специальность «лечебное дело». На втором курсе нужна была подработка, сосед по комнате в общаге говорит: «Там в патологоанатомическом отделении санитар нужен, берут студентов, платят нормально». Я пошёл. Думал — на пару месяцев, пока не найду что-то другое.
Восемь лет прошло. Другого не нашлось. Да и не искал особо.
Уточню сразу, потому что многие путают: в России два вида моргов. Судебно-медицинский — туда отправляют тела при подозрительных обстоятельствах смерти, несчастных случаях, когда нужно установить причину. И патологоанатомическое отделение при больнице — туда поступают умершие пациенты, там работают патологоанатомы, которые уточняют диагнозы, проверяют, правильно ли лечили. Я работал и там, и там. Сейчас — в патологоанатомическом.
Как устроена работа
Рабочая неделя у нас тридцать часов, не сорок — из-за вредных условий труда так по закону положено. Дополнительный отпуск двенадцать дней сверх обычного. Молоко выдают — компенсация за вредность, советская ещё традиция. Перерывы каждые два часа по пятнадцать минут. Льготная пенсия.
Звучит неплохо? На бумаге да. На деле — зарплата санитара в регионах от тридцати пяти до пятидесяти пяти тысяч рублей. В Москве выше, до ста тысяч в крупных учреждениях. Я получаю около пятидесяти. Не разгуляешься, но и не бедствую.
Форма — халат, перчатки, маска, нарукавники, фартук. Температура в помещениях пониженная — тела хранятся при плюс двух-четырёх градусах, в секционном зале холоднее, чем в коридоре. Первую зиму мёрз, потом привык. Сейчас летом на улице жарко — прихожу на работу как в отпуск.
Что делает санитар? Принимает тела, помогает при вскрытиях — подаёт инструменты, ассистирует врачу, — готовит тело к выдаче родственникам, убирает помещения, ведёт журналы. Работа физическая и аккуратная одновременно. Расхлябанных здесь не держат.
Чего здесь нет
Нет того, что показывают в кино. Никто не ест бутерброды над столом для вскрытий — это выдумка для впечатлительных зрителей. Никто не рассказывает страшные истории в рабочее время — некогда и незачем. Никто не ходит мрачный с пустым взглядом.
Вообще-то в морге довольно много смеются. Не над умершими — упаси бог, это табу, которое здесь соблюдают строже любого писаного правила. Но друг над другом, над ситуациями, над жизнью — да, смеются. Возможно, это защитная реакция. Возможно, это помогает работать среди мертвых.
Патологоанатом, с которым я работаю уже пять лет, человек тихий и очень точный в словах. Однажды я спросил его, не давит ли вот эта смертная тишина. Он подумал и ответил: «Знаешь, давит, когда не понимаешь зачем. А тут понимаешь. Наша работа — это последняя медицинская помощь. Чтобы смерть послужила жизни».
Я запомнил эту фразу.
Как работа изменила меня
Тут будет философия, предупреждаю.
Когда каждый день находишься рядом со смертью — не в абстрактном смысле, а в буквальном, — начинаешь очень остро чувствовать одну простую вещь: время идёт. Не в смысле «всё смертно, всё тлен» — это слишком пафосно и неточно. В смысле — вот живой человек, ещё вчера, судя по документам, ругался с соседом из-за парковки. А сегодня его нет.
Первый год я постоянно думал об этом. Ехал домой в автобусе и смотрел на людей — пожилая женщина дремлет с сумками, мужик в наушниках кивает в такт музыке, девочка лет семи рисует на запотевшем стекле. И думал: вот они. Живые. Тёплые. Беспокоятся о каких-то своих делах. А жизнь идет вне зависимости от твоих планов и взглядов, и в какой-то момент хлоп и все, завтра может не наступить...
Потом эта острота немного притупляется. Но не исчезает.
Я стал замечать, что злюсь на мелочи значительно меньше, чем раньше. Не потому что стал мудрее, просто некий внутренний фильтр сам собой выставляется. Пробка на дороге — ну и что. Очередь в магазине — подождём. Кто-то в интернете написал что-то глупое — и что с того.
А вот позвонить маме — это важно. Погулять с собакой подольше — это важно. Нормально поесть за столом, не на ходу — это тоже, оказывается, важно.
Про родственников
Самая тяжёлая часть работы — не то, о чём вы думаете.
Тяжелее всего — выдача тела. Когда приходят родственники. Это всегда по-разному. Кто-то плачет тихо, кто-то кричит, кто-то стоит совершенно окаменевший. Молодые теряются больше пожилых — те, кто постарше, уже как-то свыклись с тем, что люди умирают. А для молодых это часто первый раз.
Я ничего не говорю в такие моменты. Просто делаю всё аккуратно и быстро. Чтобы человек мог уйти и начать горевать — это его право и его процесс, в который незачем вмешиваться словами.
Однажды пришёл мужчина за телом жены. Пожилой, восемьдесят с лишним. Долго молчал в коридоре, потом сказал мне: «Мы шестьдесят лет вместе прожили. Ни разу не поссорились по-настоящему». Я не знал, что ответить. Сказал: «Это редкость». Он кивнул и ушёл.
Я думал об этом потом несколько дней.
Один вопрос
Здесь, в этой работе, есть один вопрос, который сам собой начинаешь задавать. Не вслух, про себя. Когда смотришь на документы — имя, дата рождения, дата смерти.
Вопрос простой: как он жил?
Не в смысле — хорошо или плохо. В смысле — боялся ли он этого дня всю жизнь или просто жил и не думал? Говорил ли людям, которых любил, что любит их? Откладывал ли что-то на потом, до которого так и не дожил?
Я не знаю ответов. Документы этого не содержат.
Но вопрос остаётся. И он, честно говоря, довольно хорошо организует жизнь. Лучше, чем любой мотивационный плакат.
***
Меня иногда спрашивают: не хочется уйти? Сменить, найти что-то повеселее?
Не знаю. Наверное, у каждой профессии есть своя особая линза, через которую начинаешь смотреть на мир. У врача — одна. У учителя — другая. У меня — вот такая.
И, честно говоря, через неё видно кое-что важное. То, что в обычной жизни легко не заметить в суете.
Что люди — хрупкие. Что времени намного меньше, чем всем кажется. Что мелкие обиды — это просто мелкие обиды, которые не зачем мусолить и нести с собой. Что звонок близким откладывать не надо.
Я езжу домой в автобусе. Смотрю на людей: кто-то дремлет, кто-то в телефоне, кто-то смотрит в окно. И думаю: вот они. Живые. Это же, если подумать, настоящий дар! А мы это часто не ценим, спускаем это ограниченное время на какие-то бессмысленные вещи.
