Два зеркала века XX века
Набоков: «Ясное, гладкое зеркало, утром, по улице длинной, будто святыню везли, туча белелась на миг в синем глубоком стекле, и по сини порою мелькала ласточка чёрной стрелой… »
Борхес: «Я, всех зеркал бежавший от рожденья: и ясной амальгамы, за которой — начала и концы того простора, где обитают только отраженья...»
Владимир Набоков и Хорхе Луис Борхес: опыт сравнительной энантиоморфики
Литературоведов и читателей давно преследует ощущение: Владимир Набоков и Хорхе Луис Борхес — странные двойники, зеркальные отражения друг друга. Оба родились в 1899 году, оба прошли через изгнание, оба писали в изощрённой, интеллектуальной манере, а последние дни встретили в Швейцарии. Как писал сам Набоков, в великолепных лабиринтах Борхеса «как свободно и приятно дышится» — но дышится по ту сторону зеркала, где левое становится правым, а сходство оборачивается непримиримым различием. Их эстетические миры — вечный спор «человеческого» и «абстрактного» в литературе, спор, который длится уже более полувека, не давая ответа на вопрос: чей лабиринт — из остро отточенных шахматных фигур или из бесконечных книжных полок — ведёт к подлинной тайне бытия?
Близнецы, разлучённые историей
Борхес и Набоков появились на свет на двух разных окраинах христианско-гуманистической ойкумены — в засушливом Буэнос-Айресе и снежном Петербурге. Но уже здесь начинается каббалистика. По официальным документам Борхес родился 24 февраля 1899 года, Набоков — 22 апреля 1899 года (по старому стилю 10 апреля). Сложим цифры года: 1+8+9+9=27. Теперь возьмём полные даты:
- для Борхеса: 24 + 2 + 1899 = 1925
- для Набокова: 22 + 4 + 1899 = 1925
Обе даты дают одно число. В мире, где оба писателя возводили случайность в ранг судьбы, такое совпадение — не пустяк. В обеих биографиях 1899 год стал точкой входа в лабиринт, где время течёт вспять, а зеркала множат реальность.
Не менее интригует алфавитная конфигурация фамилий. Nabokov — 6 букв, Borges — 6 букв. Зеркальны по длине. При этом в Nabokov зеркальная латинская «b» стоит на третьем месте, у Борхеса — на первом. Сам алфавит намекает на энантиоморфизм — лево-правую симметрию, которая станет центральной метафорой их эстетики. Если прочесть обе фамилии справа налево, получим бессмысленные «vokoban» и «segrob» — но сама операция обратного чтения задаёт тему: они — отражения, которые отказываются быть отражениями.
Оба с детства овладели английским языком почти как родным. Для обоих язык Шекспира стал не просто иностранным, а «дверью в большой и причудливо иной литературный мир, входом в кроличью (Алисину) нору, ведущую в Страну чудес». Именно английская традиция, а не национальная, стала для них фундаментом творчества. У Набокова, как убедительно показывает современное языкознание, феномен билингвизма был определяющим: русский и английский языки играли строго определённые роли в формировании его художественного мира, а процесс автоперевода представлял собой настоящий процесс «словесных превращений». Билингвизм Борхеса был не менее глубок, хотя и иного свойства: в Женеве он учил французский, немецкий и латынь, а на протяжении 1910-х годов рецензировал книги о войне, выходившие на всех трёх европейских языках.
Их ранняя юность была разрушена катаклизмами века. Набокова навсегда вырвала из дома русская революция. Борхеса — Первая мировая война. В 1914 году семья Борхеса путешествовала по Европе, когда разразился конфликт. Они оказались в нейтральной Женеве, где Борхес-отец не мог работать из-за войны, и семья застряла в Швейцарии на долгие годы. В Женеве юный Хорхе Луис окончил Коллеж Кальвин, выучил французский и немецкий, прочёл в оригинале многих немецких философов и поэтов — и решил стать писателем на испанском, а не на каком-либо европейском языке. Борхес учился в Женеве; Набоков нашёл там же убежище на закате лет, в Монтрё, куда они с Верой переехали в 1960 году. Оба начинали как поэты, оставшись в тени собственной прозы; оба были блестящими лекторами и комментаторами — ни тот ни другой не стали филологами в строгом смысле, но их лекции о литературе стали классикой.
Проверка метода: два взгляда на Гофмана и куклу
Столь долгий перечень совпадений создаёт мистическое впечатление: будто кто-то невидимый сочиняет «сравнительное жизнеописание» двух великих современников. Но есть один факт, который позволяет увидеть различие методов особенно наглядно.
В 1970-е годы Борхес написал эссе о немецкой романтической литературе, в котором коснулся, среди прочих произведений, «Щелкунчика» Э. Т. А. Гофмана. Для аргентинца эта сказка — образец чистой условности: кукольное царство, механические войны, циклическое возвращение одного и того же сюжета (превращение уродца в принца, сражение с мышиным королём, торжество ритуала). Здесь нет места конкретному человеку — есть только архетипическая схема, которую можно бесконечно повторять в разных вариациях. В отличие от Гофмана, Борхес подчёркивает не саму историю, а её структуру — бесконечное ветвление возможностей, которое латентно присутствует уже в сказке.
Набоков в своих лекциях и эссе подходил к Гофману иначе. Для него «Щелкунчик» — это прежде всего трагедия искалеченной, «неправильной» души. Кукла для него — метафора не безличного механизма, а живого страдания, заточенного в нелепую оболочку. Как пишет исследовательница Г. Савельева, в творчестве Набокова кукольные мотивы «становятся носителем идеи „механистичности“ и самого героя, и его судьбы, что основано на представлении об управляемости куклы чужой волей». С образом куклы связан мотив подмены, замены человека куклой, и идея игры. Но если у Гофмана кукла — игрушка, которая оживает и тем самым преодолевает свою механистичность, то у Набокова кукла — не просто игрушка, а модель того, как сам человек становится марионеткой в руках безличного государства или собственного безумия. «Приглашение на казнь», как замечает Савельева, рисует «картину ненастоящего, пародируемого, театрально-фальшивого кукольного мира, в котором существует обречённый на казнь главный герой — Цинциннат».
Так магия Гофмана, общая для обоих писателей, проявила их главное расхождение: один видит в сказке универсальную схему, другой — страдающую плоть.
Поэт индивидуальности против апологета повтора
И вот мы подходим к главному. При всём обилии сходств эстетические миры двух писателей кардинально противоположны.
Набоков — это «поэт индивидуальности». Для него нет ничего важнее уникальной личности, её сознания и памяти. Весь его мир строится вокруг конкретного человека: его страсти («Лолита»), его одержимости («Защита Лужина»), его боли от потери («Машенька»). Даже в самых абстрактных конструкциях у Набокова всегда бьётся живое, тёплое, иногда болезненное чувство. Критики (например, Марк Амусин) справедливо отмечают у Набокова важнейший пласт, которого начисто лишён Борхес: любовь к конкретному человеку, утрата и память. Не случайно Набокова сравнивают с Прустом — певцом субъективной длительности, воскрешения прошлого через конкретную деталь.
Борхес — «апологет повтора». Его герои — не люди, а маски, архетипы, ходячие идеи. Аргентинский писатель видит мир не как историю одной жизни, а как бесконечную библиотеку, где все книги написаны по одним и тем же законам. Его интересует не уникальность, а циклическое возвращение, бесконечное перечитывание одних и тех же сюжетов. Борхес — латиноамериканский Джойс: он работает с архетипами, языковой игрой, но в отличие от Набокова избегает чувственной конкретики. Как точно заметил Марк Амусин, Борхес — это Джойс, взятый в его «абстрактной игре», а Набоков — Пруст, взятый в его «конкретной чувствительности».
Это различие пронизывает всё. Борхес, изучая английскую литературу, подчёркивал: «Гамлет — это не личность, это архетип». Он не писал любовных романов. Он избегал личных историй. Набоков, напротив, создал «Лолиту», «Машеньку», «Аду» — произведения, в основе которых лежит предельно личная, интимная, телесная любовь. Для Борхеса литература — это зеркало, в которое смотрятся идеи. Для Набокова — это зеркало, в которое смотрится человеческая душа. И вот тут — самое главное: для Набокова "личное" — это и есть высшая реальность (мир идей, преломлённый в судьбе), а для Борхеса — универсальное (идеи Платона, архетипы) — это единственная реальность, перед которой личность — всего лишь тень.
Лабиринты, шахматы, зеркала
И всё же почему их имена столь неразрывно связаны? Потому что оба говорили на одном языке образов. Критики выделяют четыре ключевых мотива, объединяющих их: зеркала, лабиринты, слепота и шахматы.
Лабиринт у Борхеса — структура самого бытия и текста. В «Саде расходящихся тропок» книга и лабиринт оказываются одним и тем же — бесконечной ветвящейся вероятностью. У Набокова лабиринт — сложнейшая композиция романов («Ада», «Бледное пламя»), где каждый элемент откликается другому, как в шахматной партии.
Шахматы. Набоков неоднократно заявлял, что литература для него подобна составлению шахматных задач, обращённых к «изощрённому мудрецу». Борхес замечал то же сходство между литературным творчеством и игрой. Для них обоих процесс написания романа — интеллектуальный вызов, а читатель должен решать задачу.
Зеркала и двойники. Мир множится, отражаясь сам в себе. Борхес вспоминает древнего ересиарха, который объявил зеркала отвратительными, ибо они умножают количество людей. Набоков в своей автобиографии повторяет эту жуть: зеркала внушают страх именно потому, что удваивают реальность.
Слепота. В поздние годы оба писателя столкнулись с проблемами зрения. Однако различие существенно: Набоков был очень близорук, но не слеп; Борхес же полностью ослеп к 1950-м годам. Потеря физического зрения парадоксальным образом усилила их внутреннее зрение, но разными способами: Набоков изобрёл специальные очки с диоптриями, чтобы точнее видеть детали, Борхес погрузился в воображаемые библиотеки и назвал слепоту «дисциплиной». Для Борхеса мир стал чисто вербальным лабиринтом, для Набокова — предметным, почти живописным.
Сложный диалог: нелюбовь длиною в жизнь
Сначала было восхищение. 1963 год: «У меня есть несколько любимых писателей, например Роб-Грийе и Борхес. Как свободно и приятно дышится в их великолепных лабиринтах! Я люблю их ясную мысль, эту чистоту и поэзию, эти миражи в зеркалах». Эти слова Набокова до сих пор украшают обложки сборников Борхеса.
В 1966 году Набоков уже умеряет восторг: «Борхес тоже человек бесконечно талантливый; его лабиринты миниатюрны…» К концу 1960-х симпатия сменяется резким раздражением. В романе «Ада» (1969) он выводит Борхеса под видом писателя Осберха (Osberg) — «создателя претенциозных сказок и мистико-аллегорических анекдотов, превозносимого верткими диссертантами». Имя «Osberg» можно прочесть как Ossuary (склеп) + Berg (гора) — красивая, но мёртвая декорация. В интервью журналу Time (23 мая 1969) Набоков был ещё категоричнее: «Сначала мы с Верой наслаждались, читая его. Мы ощущали себя перед фасадом классического портика, но оказалось, что за этой декорацией ничего нет».
Набокову было досадно, что его постоянно сравнивали с аргентинцем. Он хотел быть несравнимым и отрицал какое-либо существенное сходство. Борхес, в свою очередь, отвечал Набокову молчаливым пренебрежением: он ни разу не включил его произведения ни в одну из своих знаменитых антологий. Эволюция Набокова от восторга к разочарованию — это драма узнавания себя в зеркале. Сначала он видит двойника и радуется, потом обнаруживает, что двойник — не он, и разочаровывается. Это история о том, как два зеркала отказываются отражать друг друга, потому что каждое хочет быть единственным.
Спор Пруста и Джойса, разыгранный в Швейцарии
Эту драму можно выразить и через другую призму. Борхес боготворил Джойса, но не мог завершить чтение «Поминок по Финнегану». Набоков презирал Джойса за «безвкусицу», но восхищался Прустом. Случайно ли? Джойс и Пруст — два полюса модернизма. Джойс — деформация языка, абстракция, потеря личности. Пруст — память, конкретное чувство, эволюция души. И Набоков с Борхесом, сами того не желая, разыграли этот древний спор на собственных страницах. Борхес — латиноамериканский Джойс. Набоков — русский Пруст. Спор Пруста и Джойса — это не о методах, а о правах личности на бессмертие.
Набоков / Борхес
1. Поэзия
- Набоков: стихи остались в тени знаменитой прозы, но были для него крайне важны, фактически фундаментом его словесного волшебства.
- Борхес: прославленный прозаик, чья поэзия, при всём её совершенстве, для большинства читателей осталась на втором плане.
2. Главная тема
- Набоков: память, утрата, любовь к конкретному человеку.
- Борхес: бесконечная библиотека, циклическое возвращение, поиск универсальных архетипов.
3. Герой
- Набоков: уникальная личность, частное «я», наделённое памятью и способностью к сильному чувству.
- Борхес: маска, «ходячая идея», безличный двойник или функция в интеллектуальной системе.
4. Поэтика
- Набоков: поэт индивидуальности, мир строится вокруг уникальной судьбы и её отражения в искусстве.
- Борхес: апологет повтора, мир состоит из циклически возвращающихся сюжетов, архетипов и идей.
5. Реальность
- Набоков: конкретный мир, увиденный с «остротой зрения», щедро наделённый чувственными деталями и вещностью.
- Борхес: мир как текст, который можно и нужно перечитывать; вербальный лабиринт, где знаки и цитаты важнее вещей.
6. Слепота
- Набоков: близорукость — физический недостаток, который преодолевается с помощью специальных очков, позволяя видеть мир ещё яснее.
- Борхес: ослепление — почти мистическая дисциплина, ведущая к обретению «внутреннего зрения», когда метафизическая суть мира становится яснее физической оболочки.
7. Главный враг
- Набоков: пошлость — идеология уравнивания, ложная значительность, диктатура бездарного и «среднего» человека.
- Борхес: банальность — неспособность удивляться чуду литературы, рутинное, некритичное отношение к тексту и миру.
8. Отношение к истине
- Набоков: искусство как прекрасный подлог, который, благодаря силе воображения, становится высшей истиной.
- Борхес: искусство как бесконечный лабиринт, не имеющий и не требующий выхода; истина в процессе вечного поиска и перечитывания.
9. Биографический фон
- Набоков: эмигрант, потерявший родину в результате русской революции. Утрата дома — ключевой trauma и источник творчества.
- Борхес: добровольный изгнанник, чья семейная поездка в Европу превратилась в семилетнюю одиссею из-за Первой мировой войны.
10. Атрибуты и образы
- Набоков: бабочки (сложность, красота, систематизация) и шахматы (логика, интрига, стройность задачи).
- Борхес: лабиринты (бесконечность, запутанность, путь без выхода) и зеркала (удвоение, отражение, иллюзия).
💎 зеркало, которое не хочет отражать
Набоков и Борхес — это вечный спор «человеческого» и «абстрактного» в литературе. Набоков ищет правду в уникальной человеческой судьбе. Борхес — в бесконечном узоре мировой культуры. Оба используют лабиринт, шахматы, зеркала и слепоту, но вкладывают в эти образы разный смысл. Для Борхеса личность — лишь точка пересечения архетипов; для Набокова — самоцель искусства.
Читая их рядом, мы смотрим в два одинаковых, но разнонаправленных зеркала. От этого бесконечного отражения захватывает дух, потому что мы попадаем в тот самый Сад расходящихся тропок, который не заканчивается никогда. Символично, что Набоков, «русский Пруст», и Борхес, «латиноамериканский Джойс», так и не признали друг друга: слишком разным было их понимание того, зачем вообще нужна литература.
Но, возможно, отказ от взаимного признания — и есть их последняя зеркальная перекличка. Два близнеца, разлучённые историей, разошлись по разным берегам, чтобы каждый построил свой лабиринт. И только мы, читатели, блуждая по этим лабиринтам, можем на миг увидеть — как в кривом зеркале — их общее лицо.
Примечания
- Расчёт сумм дат: 24.02.1899 → 24+2+1899=1925; 22.04.1899 → 22+4+1899=1925.
- О феномене алфавитного зеркала и энантиоморфизма см.: Johnson D. B. Worlds in Regression: Some Novels of Vladimir Nabokov. Ann Arbor: Ardis, 1985 (рус. пер.: Джонсон Д. Б. Миры и антимиры Владимира Набокова. СПб.: Симпозиум, 2011), глава I.
- О билингвизме Набокова и «словесных превращениях» см.: Стрельникова Л. Ю. Феномен билингвизма В. В. Набокова и его влияние на формирование художественного мира писателя // Научно-методический электронный журнал «Концепт». 2025.
- О кукольных мотивах у Набокова см.: Савельева Г. Кукольные мотивы в творчестве Набокова // В кн.: Долинин А. А. (ред.) Владимир Набоков: pro et contra. Т. 2. СПб.: РХГИ, 2001.
- Цитаты Набокова о Борхесе: интервью журналу Time, 23 May 1969, p. 51; предисловие к английскому изданию «Приглашения на казнь» (1959).
- Образ Осберха в «Аде»: Nabokov V. Ada, or Ardor: A Family Chronicle. New York: McGraw-Hill, 1969, part 1, chapter 33.
- О противопоставлении «Пруст vs Джойс» и о Борхесе как «латиноамериканском Джойсе» см.: Амусин М. Лабиринты Борхеса и шахматы Набокова // Вопросы литературы. 1988. № 12.
- О пребывании Борхеса в Женеве в годы Первой мировой войны и его учёбе в Коллеже Кальвин см.: Camenen G. Las armas y las lenguas. Borges y la Gran Guerra // Variaciones Borges, 2014; а также швейцарское издание Swissinfo от 9 мая 2003 г. «Ginebra honra a Borges».