В палате пахло хлоркой и еще чем-то больничным, что въедается в одежду и волосы.
Майя сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела в стену, выкрашенную бледно-зеленой краской, которая местами потрескалась, обнажив серую штукатурку. Она не рыдала в голос, слезы просто текли по щекам, собирались на подбородке и падали, оставляя на халате мокрые пятна. Она не вытирала их, даже не замечала.
Только что врач вышел, оставив ее одну переваривать диагноз. Хроническая почечная недостаточность, терминальная стадия. Потребуется диализ, а значит, жизнь отныне будет расписана по часам — три раза в неделю она будет привязана к аппарату, который станет вместо почек очищать ее кровь. И еще с таким диагнозом беременность невозможна.
Врач сказал это будничным тоном, глядя в историю болезни, и Майя поняла: для него это просто пункт в списке осложнений, еще одна строка в медицинской карте, а для нее конец жизни.
— Эй, — раздался голос с соседней койки. — Ты это, не реви. Слезами делу не поможешь.
Майя медленно повернула голову. Соседка, женщина лет пятидесяти пяти с отечным лицом и одышкой, сидела, подложив подушку под спину, и пристально на нее смотрела. Ее звали Зинаидой Петровной, она лежала здесь уже вторую неделю и знала больничные порядки и всех медсестер по именам.
— Ты молодая еще, — продолжила Зинаида Петровна, поправляя пучок седых волос. — А жизнь-то она вон какая штука. У меня знакомая была, тоже молодая, с сахарным диабетом. Муж вокруг нее бегал, пылинки сдувал, пока она здоровая была. А как слегла по-серьезному, как начались эти комы да больницы, он быстро чемодан собрал. И был таков.
— У меня муж хороший, — тихо сказала Майя, и голос ее прозвучал глухо, будто из-под подушки.
— Они все хорошие, пока ты на ногах да щи варишь, — хмыкнула Зинаида Петровна и закашлялась, прижимая ладонь к груди. — Народ-то не зря говорит: жена нужна здоровая, а сестра богатая. А еще лучше, если и то, и другое. А инвалид... Кому инвалид нужен? Обременительно это, муторно. Сначала-то он, может, и держится, из жалости или по привычке, а потом надоест. Начнет на здоровых засматриваться, а ты что? Ты только мешать будешь. Я таких историй знаешь сколько повидала? Вагон и маленькую тележку.
Майя ничего не ответила, но слова соседки засели в ней, как заноза, которую не вытащить. Она легла, отвернувшись к стене, и пролежала так до самого вечера, пока не пришел Игорь.
Он влетел в палату запыхавшийся, с пакетом апельсинов и каким-то журналом, который купил в больничном киоске. Яркая обложка с рецептами и советами по домоводству теперь казалась издевательством. Майя, увидев мужа, вдруг почувствовала, как внутри поднимается отчаянная решимость.
— Майка, я к врачу зашел, он мне все рассказал, — заговорил Игорь, присаживаясь на край кровати и беря ее за руку. Ладонь у него была теплая, широкая, с въевшейся в кожу машинной смазкой. Он работал механиком в автосервисе и часто приезжал к ней прямо со смены, даже не успев толком отмыть руки. — Ты это, не думай ничего такого. Справимся. Сейчас другие технологии, можно и диализ дома делать, и вообще, трансплантация, может быть... Я узнаю, я все узнаю, поняла? Ты главное держись.
— Игорь, — перебила его Майя, глядя не на него, а в потолок, — уходи.
— Что? — он даже растерялся, решил, что ослышался.
— Уходи от меня. Разводись. Я не могу иметь детей, понимаешь? Не могу! Я теперь инвалид, привязанный к больнице до конца жизни. Ты хочешь всю жизнь со мной по врачам таскаться? Тебе это надо? Ты же мужик здоровый, тебе нормальная жена нужна, которая родить сможет, а не обуза на шее!
— Май, ты чего несешь? — Игорь нахмурился, сжал ее пальцы сильнее, но она выдернула руку, словно обожглась.
— Ничего я не несу. Я правду говорю. Посмотри на меня, я отработанный материал. Какой от меня толк? Только деньги на лекарства тратить. Ты думаешь, я не вижу, как ты на других смотришь? Как на Верку заглядываешься? Она здоровая, фигуристая, детей тебе нарожает хоть пятерых. А я что? Я калека. Бесплодная калека. Зачем я тебе такая?
— Замолчи, — сказал Игорь тихо и Зинаида Петровна на соседней койке даже приподнялась, прислушиваясь.
— Не замолчу! — голос Майи зазвенел, срываясь на истерику. — Ты со мной из жалости, да? Из жалости? Вот скажи честно! Ты просто боишься уйти, потому что все скажут — вот, жену больную бросил! А сам давно уже хочешь свободы, только признаться боишься. Так я тебе помогу! Я сама уйду, понял? Подавай на развод, я подпишу все что угодно. Иди к здоровым, иди к тем, кто тебе детей нарожает, кто не будет тебя по ночам будить своим плачем от боли. Уходи, Игорь. Уходи сейчас же!
Она кричала, и слова ее были острыми, как осколки стекла, и били по нему наотмашь. Игорь сидел бледный, только желваки ходили под кожей. Зинаида Петровна делала вид, что дремлет, но Майя знала, что слушает, каждое слово.
— Ты сейчас на эмоциях, — выдавил он наконец, поднимаясь. — Я завтра приду, мы спокойно поговорим.
— Не приходи! — выкрикнула она ему в спину. — Не хочу тебя видеть! Ненавижу! Слышишь? Ненавижу твою жалость!
Он ушел. И Майя, оставшись одна, зарылась лицом в подушку и завыла по-звериному. Зинаида Петровна вздохнула и пробормотала что-то про то, что «все они одинаковые, и чего уж теперь», но Майя ее не слышала.
***
Началось это не в один день, но как-то очень быстро все покатилось под откос, словно телега с крутой горки. Майю выписали из больницы, и они с Игорем вернулись домой, в их двухкомнатную квартиру на пятом этаже, где прожили пять лет и где каждая вещь была куплена вместе, каждая полочка прибита его руками. Дома все стало еще хуже.
Диализ назначили три раза в неделю. Майя ездила на процедуры, возвращаясь выжатая, как лимон, с чугунной головой и тошнотой, которая подкатывала к горлу. Но физическая боль — это было еще полбеды. Настоящий ад начался в ее голове. Слова Зинаиды Петровны про жену здоровую и сестру богатую звучали в ушах постоянно, словно их на повторе кто-то включил. И она начала методично, планомерно, с каким-то садистским упорством разрушать все, что у них было.
Если Игорь задерживался на работе на полчаса, она встречала его в коридоре, опираясь на стену, потому что после процедур ноги держали плохо, и начинала:
— Что, к Верке заходил? Провожал до дома? Или, может, сразу к ней поехал, раз тут такая обстановка гнетущая?
— Майя, я работал. У нас движок от «Фольксвагена» разобрали и собрать не могли, там болт один прикипел так, что всем цехом откручивали, — отвечал он, ставя на пол пакет с продуктами, с которыми заезжал в магазин после смены, потому что она уже не могла ходить за покупками.
— Конечно, болт! — усмехалась она зло, кривя губы. — Рассказывай мне сказки. Я же вижу, как ты на меня смотришь теперь. Как на пустое место. Тебе противно до меня дотрагиваться, да? Я же теперь синяя, опухшая, от меня лекарствами воняет. А Верка, небось, духами французскими пахнет.
— Да какая Верка, ты в своем уме? — начинал заводиться Игорь. — Я ее и видел-то последний раз месяц назад. Господи, Майя, я устал, я жрать хочу. Давай просто поужинаем спокойно.
— Ах, ты устал? Ты устал?! — взвивалась она, и глаза ее загорались лихорадочным блеском. — Ты железки крутил и устал? А я, думаешь, нет? Я три часа лежала подключенная к аппарату и смотрела, как кровь по трубкам течет, и думала о том, что у меня никогда не будет детей, никогда, понимаешь? И что муж мой смотрит на здоровых и ждет не дождется, когда я наконец сдохну и освобожу место. Вот от чего я устала! От твоего вранья и твоей жалости! Ты мне не муж, ты надсмотрщик при инвалиде. Зачем ты со мной? Зачем? Чтобы героем себя чувствовать? Благодетелем?
Он не выдерживал, уходил на кухню, садился за стол и ел, уткнувшись в тарелку, которую сам себе накладывал. А она шла за ним, не могла остановиться. Ей нужно было добить его, уничтожить в нем последнее терпение, чтобы он наконец сделал то, что должен — собрал вещи и ушел. Потому что сама она его бросить не могла, не хватало духу. Но и жить с ним, веря в его любовь, тоже не могла, потому что не думала, что такую, как она, можно любить. И она продолжала его терзать, проверяя на прочность, ожидая предательства.
— Знаешь, что мне сегодня тетя Зина сказала, когда я ей позвонила? — однажды спросила она, стоя в дверях кухни, пока он мыл посуду. — Она сказала: «Бросит он тебя, Майка, все бросают. Ты теперь бракованная, кому такая нужна?» И ведь она права, Игорь. Права на сто процентов! Ты просто боишься признаться, что я тебе в тягость. Так признайся, будь мужиком хоть раз. Не трусь. Я пойму, честно. Соберу манатки и уеду к матери в деревню, буду там тихо умирать, никому не мешая.
— Хватит! — он швырнул тарелку в раковину так, что она раскололась, и резко повернулся к ней. — Хватит, Майя. Ты сама себя накручиваешь, понимаешь? Эту твою тетю Зину я вообще знать не знаю. Она тебе в уши всякую гадость льет, а ты слушаешь. У нас все нормально. Я тебя люблю. Мне никто не нужен, кроме тебя. Что мне сделать, чтобы ты поверила? Скажи!
— Уйди, — ответила она ледяным тоном. — Вот что сделай. Уйди и докажи, что я была права.
И так продолжалось изо дня в день, из недели в неделю. Она выискивала малейшие поводы для скандалов. То ей казалось, что он слишком тщательно побрился перед работой — «для кого это ты прихорашиваешься?». То он, разговаривая с кем-то по телефону, вышел в коридор — «от меня секретничаешь, да? с любов.ницей своей воркуешь?». Игорь сначала спорил, пытался доказывать, оправдываться, потом начал отвечать резко, огрызался. Атмосфера в доме стала такой, что воздух, казалось, можно было резать ножом. Такой он был плотный, пропитанный обидой и злостью.
Однажды вечером они сидели в комнате перед телевизором, который работал фоном, и Майя в очередной раз завела свою пластинку. Игорь молчал долго, очень долго, а потом встал, выключил телевизор. Сказал отчетливо и каждое слово впечатывалось в нее, как клеймо:
— Ты хочешь, чтобы я ушел. Ты делаешь все, чтобы я ушел. Ты грызешь меня каждый день, каждую минуту. Ты не оставляешь мне выбора. Я больше не могу. Я так больше не могу, Майя. Я устал быть врагом, доказывать, что я не предатель. Если ты так уверена, что я с тобой из жалости — хорошо, пусть будет по-твоему.
Он прошел в спальню, достал из шкафа большую спортивную сумку и начал складывать вещи. Майя стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела. Лицо ее было белое, как полотно.
— Ну и вали, — сказала она с вызовом, хотя голос предательски дрогнул. — Давно пора. Верка тебя уже заждалась. Вспоминай свою бывшую, инвалидку хоть иногда.
Он ничего не ответил. Застегнул сумку, надел куртку, взял ключи от машины. У двери на секунду задержался, обернулся, будто хотел что-то сказать, но передумал. И вышел.
Майя продолжала стоять, глядя на эту дверь, и вдруг поняла, что добилась своего. Он ушел. Он больше не вернется.
***
Первые дни она еще держалась на каком-то адреналине, на злости. Ходила на диализ, возвращалась, варила себе овсянку, потому что больше ничего не лезло, и повторяла, как мантру: «Так лучше. Так правильно. Он теперь свободен, он будет счастлив». Но к исходу первой недели этот адреналин схлынул, и на его место пришла такая черная, такая всепоглощающая тоска, что Майя испугалась.
Квартира, которая раньше была их гнездом, теперь превратилась в склеп. Все напоминало о нем. Его кружка с надписью «Лучшему механику» так и стояла на сушилке. Его тапочки сиротливо жались к стене в прихожей. Она заходила в спальню, видела его подушку и у нее начиналась истерика. Она падала на кровать, прижимала эту подушку к лицу и выла, пока не начинала задыхаться.
Она звонила ему по ночам. Несколько раз набирала номер, слушала длинные гудки, а когда он не отвечал — а он перестал отвечать после того, как однажды взял трубку, а она снова на него накричала, — швыряла телефон в стену и сидела в темноте, раскачиваясь из стороны в сторону. Мысль о том, что она сама, своими руками разрушила единственное, что у нее было, единственное светлое пятно в ее теперь уже темной и беспросветной жизни, жгла ее изнутри посильнее любой болезни.
— Ну и дура ты, — сказала она сама себе вслух однажды утром, глядя на свое отражение в зеркале в ванной.
Отражение было страшным: серое лицо, синяки под глазами, спутанные волосы, в которых уже проглядывала ранняя седина.
— Чего ты добилась? Свободна? Счастлива? Он был с тобой, он любил тебя, а ты его выгнала. Ты ему ни одного шанса не дала. Ты послушала какую-то старую дуру из больницы, а не его. Ты верила ей, а не ему. И теперь ты одна. Совсем одна. Как и хотела. Радуйся.
И она попыталась засмеяться, но из горла вырвался только какой-то хрип, похожий на карканье вороны.
А потом пришла мысль. Простая и ясная. Зачем все это терпеть? Боль, тоску, бесконечные процедуры, пустую квартиру, в которой даже радио включить сил нет. Все равно она никому не нужна. Все равно она обуза. Так не проще ли просто перестать?...
Перестать бороться, перестать ездить на диализ, перестать принимать лекарства, которые она горстями глотала по расписанию? Организм сам сделает свое дело, тихо и без шума. Она ляжет спать и не проснется. И это будет лучший выход для всех.
Эту мысль она обдумывала долго и обстоятельно, как когда-то обдумывала смету для ремонта. Даже подсчитывала на листочке, какие лекарства нужно перестать принимать и через сколько примерно наступит конец. Листочек она спрятала под скатерть на кухонном столе и решила, что начнет с завтрашнего дня. Завтра она никуда не поедет. Завтра она останется дома и просто ляжет ждать.
Но в тот вечер, когда она уже морально готовилась, как перед прыжком в воду, в дверь позвонили. Она вздрогнула. Сердце, которое, казалось, уже билось еле-еле, вдруг заколотилось где-то в висках. Кто это может быть? Соседка за солью? Врач из поликлиники? Или...
Она подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял Игорь. Он был без куртки, хотя на улице стоял промозглый ноябрь, в одном свитере. Волосы его были взлохмачены, под глазами залегли тени, и вид у него был такой, будто он не спал несколько суток.
Майя открыла дверь, но цепочку снимать не стала. Смотрела на него через щель, вцепившись в дверной косяк .
— Что тебе? — спросила она чужим голосом. — Вещи забыл? Я их соберу, вынесу.
— Майя, открой, — сказал он. Голос его звучал хрипло, надтреснуто. — Нам надо поговорить. Серьезно.
— Нам не о чем говорить. Все уже сказано. Ты ушел, я осталась. Конец истории. Свободен. Можешь жениться на Верке, я вам мешать не буду.
— Да нет никакой Верки! — почти крикнул он и ударил ладонью по дверному косяку. — И не было никогда. Ты это выдумала, ты все выдумала от начала и до конца. Я ушел, потому что ты меня выжила, ты меня каждый день резала без ножа, ты превратила мою жизнь в ад, хотя я тебя любил и люблю, дура ты такая. Открой дверь, Майя. Пожалуйста.
Она медлила еще несколько секунд, а потом сняла цепочку и отступила в глубь коридора. Он вошел, прикрыл за собой дверь и остановился, глядя на нее. И в этом взгляде было столько боли, что у Майи перехватило дыхание.
— Я жил эти две недели у Пашки, — заговорил Игорь, не отводя глаз. — Думал, отойду, успокоюсь. Думал, может, и правда... Может, так будет лучше. Всем. Но я не могу, понимаешь? Я не могу без тебя. Я там с ума схожу. Мне эта квартира Пашкина поперек горла, мне работа моя не в радость, мне вообще ничего не нужно. Понимаешь? Ничего. Только ты. Ты одна.
— Игорь, не надо, — прошептала Майя, и по щекам у нее снова потекли слезы. — Ты же сам не понимаешь, что говоришь. Я инвалид, калека. Я тебе детей не рожу никогда. Ты молодой мужик, тебе нужна нормальная семья, а не я. Я не хочу, чтобы ты потом меня проклял. Не хочу, чтобы ты через пять лет сказал: «И зачем я тогда вернулся?» Я этого не вынесу. Лучше сейчас, лучше разом...
— Замолчи, — перебил он и шагнул к ней, взял за плечи и встряхнул легонько. — Замолчи сейчас же и слушай меня. Ты — смысл моей жизни, поняла? Ты! Не какие-то абстрактные дети, не какая-то идеальная картинка с белым забором. Ты. Вот такая. С диализом, с больницами, с твоими истериками и твоими дурацкими претензиями. Вся, какая есть. Я люблю тебя больную, здоровую, злую, добрую. Мне все равно, я просто хочу, чтобы ты была рядом. И мне плевать на то, что говорят какие-то тетки из больничной палаты или кто-то еще. У нас своя жизнь, Майя. Наша. И если ты думаешь, что я позволю тебе тут одной себя в могилу сводить, то ты ошибаешься. Я тебя вытащу. Слышишь? Вытащу, даже если ты сама будешь упираться.
Майя смотрела на мужа, и внутри у нее рушилась стена, которую она так старательно возводила последние месяцы, осыпалась кирпичами, оставляя после себя только голую, дрожащую, беззащитную любовь. Она уткнулась лицом в его свитер и зарыдала. Все напряжение, весь страх, вся боль, накопившиеся за это время, выходили наружу с этими рыданиями.
— Прости меня, — шептала она сквозь слезы, вцепившись в его свитер обеими руками. — Прости, я дура, я последняя дура. Я думала, так лучше, думала, тебе легче будет без меня. Я не верила... я не могла поверить, что меня можно любить такую. Думала, ты из жалости... Прости меня. Я больше не буду. Я никогда больше так не буду. Только не уходи больше. Я не могу без тебя. Я чуть с собой не покончила, понимаешь? Я хотела перестать принимать таблетки. Хотела просто исчезнуть.
Он отстранил ее от себя, заглянул в лицо, и взгляд его был суровым.
— Ты мне это брось. Слышишь? Даже думать не смей. Если с тобой что-то случится, я себе этого никогда не прощу. Мы справимся, Майка. У меня руки есть, голова на плечах, я любую работу сделаю, мы с любым лечением справимся. Ты только верь мне. Верь, а не слушай всяких доброхотов, которые на чужих несчастьях свою значимость самоутверждают. Обещай мне. Обещай, что будешь бороться.
— Обещаю, — выдохнула она, чувствуя, как вместе с этим словом из нее уходит что-то черное, что душило ее все эти недели. — Обещаю, Игорек. Я буду. Я правда буду. Ради тебя,... ради нас. Я такая дура, что почти потеряла тебя. Но теперь все. Ты мой, и я тебя никому не отдам.
Он прижал ее к себе, зарылся лицом в ее волосы. Так они и стояли в прихожей, двое измученных, израненных людей, которые едва не потеряли друг друга из-за глупости, страха и чужого злого шепотка.
Но все-таки не потеряли. Все-таки нашли в себе силы остановиться у самого края пропасти и сделать шаг назад. Навстречу друг другу.
А на следующее утро Майя проснулась от того, что в кухне что-то шипело и скворчало. Она, еще толком не проснувшись, прислушалась, и до нее донеслось негромкое чертыхание Игоря, который сжег яичницу.
И она улыбнулась просто так. Потому что она была дома. Потому что он был рядом. Потому что жизнь, несмотря ни на что, продолжалась. И пусть впереди было еще много трудностей, больниц и процедур, но теперь у нее снова была надежда, была опора и была любовь. Настоящая, не придуманная, не из жалости, а самая что ни на есть живая и упрямая, готовая бороться за нее до конца. И за эту любовь она теперь будет бороться сама — зубами и когтями, переставая слушать чужие голоса и веря только тому, что говорит сердце.