Телефон лежал на кухонном подоконнике, экраном вверх. Андрей всегда так делал — клал его заряжаться прямо рядом с кактусом, который я привезла из Краснодара три года назад. Кактус не погиб только чудом: я забывала его поливать, а он всё равно рос. Маленький, колючий, упрямый. Андрей однажды сказал, что кактус — это я. Я тогда обиделась. Потом решила, что он прав.
Я домывала посуду после ужина. За окном мело — февраль в этом году выдался злой, снег не переставал с самого утра, и к вечеру намело уже под подоконник. Андрей сидел в комнате, смотрел какой-то сериал про следователей — он их любит, особенно скандинавские, где много серого неба и молчаливых людей. Я слышала бубнёж голосов через стену и редкие выстрелы — значит, уже добрались до кульминации.
Я ставила тарелки на полку. Протирала кружки. Всё как обычно.
Телефон загорелся.
Я не смотрела на него специально. Просто повернула голову, потому что свет резанул по краю глаза — экран вспыхнул ярко на фоне тёмного подоконника.
На экране высветилось уведомление.
Я ещё раз протёрла тарелку. Поставила на полку. Вытерла руки о полотенце с вышитыми петухами — мне его подарила свекровь на Новый год, я никогда не покупала бы сама такое, но пользуюсь каждый день, потому что оно самое мягкое. Снова посмотрела на экран.
Уведомление никуда не делось.
Это был мессенджер. Контакт назывался «Серёга с работы». Текст обрывался на середине фразы, как всегда бывает в превью — телефон показывает первые несколько слов, а дальше стена: «…приедешь в субботу? Я скажу жене, что…»
Вот и всё.
Дальше — ничего. Экран потух через несколько секунд.
Я стояла с полотенцем в руках. Петухи смотрели на меня с двух сторон.
Я знаю, как надо было поступить. Я это знала в ту же секунду, как прочла. Выйти в комнату, сесть рядом с мужем на диван, дождаться паузы в сериале и сказать: слушай, я тут случайно увидела сообщение от Серёги, там что-то про субботу — расскажи. Вот и весь разговор. Пять минут.
Я так всегда советую своей подруге Кате, когда она рассказывает про своих. Катя любит молчать и накручивать по два дня, а потом взрываться. Я ей говорю: спроси в лоб, чего ты ждёшь, ты же не следователь.
Но я не вышла.
Я взяла телефон.
Андрей заблокировал его несколько месяцев назад — я точно помню, потому что удивилась. Раньше телефон валялся везде без всякого пароля — на кухне, в ванной, на полу у дивана. Я сто раз брала его, чтобы позвонить со своего, когда тот садился, или включала там музыку, пока готовила. Он никогда не делал из этого тайны. Потом как-то появился замок. Я спросила. Он сказал: на работе посоветовали, там клиентские данные в почте. Я кивнула. Не думала об этом.
Теперь думала.
Я набрала дату нашей свадьбы — 0714. Нет.
День его рождения — 1503. Нет.
Год, когда мы переехали в эту квартиру — 2019. Нет.
Телефон написал, что осталось ещё четыре попытки до блокировки. Мигал красный замочек.
Я положила телефон обратно на подоконник. Рядом с кактусом.
В комнате засмеялся кто-то из сериала — один из актёров, высоко и неестественно. Андрей не засмеялся. Он вообще редко смеётся над чужими шутками — говорит, что ему нужно время, чтобы «дойти». Пока дойдёт — уже всё, момент упущен. Это меня всегда немного раздражало и одновременно умиляло. Странная пара чувств, я знаю.
Я налила себе чай. Не потому что хотела, а потому что надо было что-то делать руками. Села за стол. Смотрела на кружку, как на что-то незнакомое.
«Серёга с работы».
Я знаю Серёгу с работы. Мы виделись пару раз на корпоративах — он высокий, лысоватый, всегда с пивом, громко разговаривает. У него жена и маленький ребёнок. Андрей как-то упоминал: нормальный мужик, говорил он, мы иногда ездим на рыбалку.
Рыбалка.
Я вспомнила, что в прошлом октябре Андрей уезжал на три дня. «На рыбалку с Серёгой». Вернулся загорелый — удивительно для октября, — довольный, привёз копчёную рыбу в бумажных пакетах. Мы её ели потом целую неделю, я даже устала. Я ещё пошутила, что следующий раз поеду с ними.
— Там места мало в машине, — сказал он тогда.
Я не придала этому значения. Серёга же ездит с кем-то ещё, наверное. Может, коллеги.
Чай остывал. Я его не пила.
Потом встала. Вышла в коридор. Надела куртку прямо поверх домашней одежды — тёплую, зимнюю, на пуху — и вышла на лестничную площадку. Просто так. Потому что мне нужно было куда-то деться от самой себя на несколько минут, а идти в комнату к Андрею я не могла — у меня наверняка всё было написано на лице.
На площадке пахло чьей-то едой — сверху, похоже, жарили с луком. Лифт гудел где-то внизу. Я прислонилась к холодной стене и закрыла глаза.
Нет. Стоп.
Я ничего не знаю.
«…приедешь в субботу? Я скажу жене, что…»
Что скажет жене? Что они едут куда-то вдвоём? Что нужно подготовить отмазку? Что…
Или — просто — что скажет жене, что они встретятся с Андреем и другими ребятами, и это никакой не секрет, и «скажу жене» просто значит «предупрежу жену, чтобы она не ждала меня в субботу к обеду». Обычная фраза. Бытовая.
Я подышала холодным воздухом с площадки. Вернулась в квартиру.
Андрей стоял в коридоре — шёл, видимо, на кухню.
— Ты куда ходила? — спросил он.
— Подышать.
Он посмотрел на меня. У него такой взгляд — немного исподлобья, чуть прищуренный, — я никогда не могу понять, о чём он думает в такие моменты. Восемь лет вместе, а всё равно не могу.
— Холодно же, — сказал он.
— Ага.
Я разулась. Повесила куртку. Пошла в ванную — умылась холодной водой, подержала запястья под краном, посмотрела на себя в зеркало. На меня смотрела женщина с покрасневшим носом и слегка расширенными глазами. Я выключила свет и вышла.
Вот чего я не умею — делать вид, что всё нормально, когда внутри кипит. Это моя главная проблема, я знаю это давно. Катя говорит, что я «всё на лице ношу», и это правда. Я краснею, отвожу взгляд, говорю короче, чем обычно, начинаю заниматься какими-то бессмысленными делами — перекладывать вещи, переставлять чашки. Андрей это знает. Он давно научился читать мои «всё нормально».
Но в этот вечер он ничего не спросил.
Мы легли спать почти без слов. Он сказал «спокойной ночи», я сказала «спокойной ночи». Он повернулся на бок, через несколько минут дышал ровно. Умеет засыпать быстро — я всегда ему завидовала. Мне нужно минут сорок, иногда час.
Я лежала и смотрела в потолок.
Суббота была через четыре дня.
---
Следующие два дня я вела себя как частный детектив из дешёвого сериала. Мне потом было стыдно — по-настоящему стыдно, до тошноты, — но в тот момент я не могла остановиться.
Я смотрела, когда он берёт телефон. Как берёт — лицом к себе или экраном вниз. Долго ли набирает — значит, пишет длинный текст, — или только касается пару раз, значит, отвечает кратко. Уходит ли в другую комнату, когда звонит.
Он не уходил.
Один раз позвонила его мама — он разговаривал прямо на кухне, пока я стояла рядом и резала морковь. Говорил про её давление, про то, что надо поменять таблетки, что приедет в следующее воскресенье. Это был совершенно нормальный разговор, который я слышала тысячу раз. Потом позвонил кто-то с работы по проекту — что-то про сроки и заказчика, Андрей нервничал и ходил по комнате, это тоже было привычно. Ничего подозрительного.
Я следила за тем, в какое время приходят уведомления. Несколько раз телефон лежал рядом, и я видела краем глаза — мама, работа, какой-то Виталик, которого я не знаю, но которому Андрей один раз ответил вслух: «Скажи, что я занят» — и значит, ничего не скрывал.
Серёга не писал. По крайней мере при мне.
На третий день я поняла, что начинаю считать, сколько раз он смотрит в телефон за вечер. Записывала мысленно: раз — пришло сообщение от мамы. Два — что-то проверил, убрал. Три — позвонил кому-то первым, ушёл в коридор.
Стоп.
Ушёл в коридор.
Я подождала. Минуты три. Потом вышла — якобы за водой.
Он стоял у вешалки и говорил: «Ну хорошо, договорились. Я скажу Маше.»
Увидел меня. Не смутился.
— Это Серёга, — сказал он. — Они в субботу зовут, баня, шашлыки. Я как раз скажу тебе про это.
Я кивнула. Взяла воду. Ушла на кухню.
Я скажу Маше.
Вот так просто.
---
В четверг вечером он пришёл с работы в хорошем настроении — принёс эклеры из той булочной на Ленина, которую мы оба любим. Поставил коробку на стол, поцеловал меня в макушку.
— Слушай, — сказал он, снимая куртку. — В субботу Серёга зовёт. Я тебе говорил?
— Нет.
— Странно, мне казалось. Баня у него на даче, шашлыки. Ты не против?
Я открыла коробку. Четыре эклера — два с шоколадом, два с кремом. Он всегда берёт одинаковое количество.
— Далеко дача?
— Да нет. Кольцово, часа полтора езды, не больше. Лена его тоже будет, и ещё кто-то с работы с жёнами. Серёга давно зовёт, всё никак не складывалось.
— Ночевать останешься?
— Нет, к вечеру вернусь. Там дети у них маленькие, они рано заканчивают.
Я взяла эклер. Откусила.
— Ладно, — сказала я. — Езжай.
Он посмотрел на меня. Я чувствовала этот взгляд — немного удивлённый.
— Ты точно не против? Можем в другой раз, если что.
— Нет, езжай. Я сяду читать наконец.
Мы поужинали. Он рассказывал что-то про коллегу, который опять всё перепутал с документами, я слушала и кивала. Потом смотрели кино — я выбрала сама, что-то лёгкое, французское, с субтитрами. Я почти ничего не запомнила из сюжета, но сидела рядом, и плед был тёплый, и кот Андрея — он жил у нас с прошлого лета, прибился сам — лежал у меня в ногах.
Когда Андрей заснул, я лежала ещё долго.
Думала про то, что прожила три дня в голове, которую сама же себе и придумала. Про рыбалку. Про заблокированный телефон. Про «места в машине мало». Про коридор. Про всё, что я собрала в улику.
Ни одна из этих вещей по отдельности ничего не значила. Вместе — я сделала из них целое уголовное дело. Без судьи. Без защитника. Без права на апелляцию.
---
В субботу он уехал в половину двенадцатого. Обнял меня на пороге, сказал, что вернётся к шести, взял куртку и термос с кофе, который я налила сама — сварила с утра, пока он умывался. Не потому что виновата. Просто потому что холодно ехать без кофе.
Я закрыла дверь. Постояла у окна — смотрела, как он садится в машину, как машина выезжает со двора и пропадает за поворотом.
Потом взяла телефон и написала Кате: «Можешь поговорить?»
Она перезвонила через три минуты — она всегда так делает, никогда не тянет.
— Что случилось?
Я рассказала. Про уведомление. Про «Серёгу с работы». Про половину фразы, которую я прочла. Про то, как два с половиной дня вела наблюдение за собственным мужем и параллельно ненавидела себя за это.
Катя слушала молча. Это само по себе было необычно — она обычно вставляет комментарии на ходу, переспрашивает, возмущается. А тут тишина.
— И что ты думаешь? — спросила я.
— Я думаю, — сказала она медленно, — что ты прочла половину фразы и уже построила целый детектив.
— Но согласись, что это звучит…
— Как? Как звучит? «Приедешь в субботу, я скажу жене» — Маша, это можно закончить двадцатью способами. «Я скажу жене, что нужно готовить на восемь человек». «Я скажу жене, что ты с Машей тоже приедете». «Я скажу жене, что мы задержимся». «Я скажу жене, чтобы она сделала салат, ты его любишь». Что угодно.
— Ну…
— Ты выбрала самый плохой вариант из всех возможных. Сразу. С первой секунды.
Я молчала.
— Маш, ты с ним поговорила?
— Нет.
— Почему?
Вот этот вопрос я ждала. И всё равно не была готова.
— Не знаю, — сказала я. — Боюсь, наверное.
— Чего боишься?
— Что если я спрошу — значит, я ему не доверяю. Что он это почувствует. Что это хуже, чем молчать.
— А молчание лучше?
— Нет. Но хотя бы не вслух.
— Маша. — В её голосе была та интонация, которую я хорошо знаю — не осуждающая, но прямая. — Ты три дня жила с этим внутри. Сама себе делала больно. Придумывала истории. И думаешь, что это лучше, чем один разговор?
— Я знаю, что это глупо.
— Это не глупо. Это страшно. Но страшно именно потому, что ты уже сама решила, что найдёшь что-то плохое. Ты же не ждала хорошего объяснения — ты ждала подтверждения плохому.
Я не ответила. Потому что она была права, и я это знала.
— Поговори с ним, — сказала Катя. — Сегодня. Когда вернётся. Просто скажи: я случайно увидела уведомление, оно меня беспокоило, расскажи. И всё.
— А если…
— Маша. Если там что-то есть — ты узнаешь. Если нет — ты перестанешь мучиться. В любом случае тебе будет лучше, чем сейчас.
Мы ещё поговорили немного — она рассказала про племянницу, которая сдаёт ЕГЭ и уже третью ночь не спит, про то, что хочет покрасить кухню в тёмно-зелёный, но муж против. Я смеялась над её рассказом про цвет и чувствовала, как немного отпускает.
Потом положила трубку.
Села на диване. Кот пришёл, потёрся об ногу, лёг рядом. Я почесала его за ухом.
Подумала: за три дня я ни разу не допустила мысли, что всё нормально. Ни разу. С первой секунды — только тёмные версии, только плохие сценарии, только детали, которые складывались в одну картину. Я была уже почти уверена. Детали только уточняла.
А Андрей за это время варил мне кофе каждое утро — он встаёт раньше и всегда варит на двоих. Два раза чинил кран в ванной, который я просила починить с октября. Принёс эклеры. Сидел рядом под пледом. Не спрашивал, почему я молчаливая, — просто был рядом.
Это тоже улики, подумала я. Просто я их не считала.
---
Он вернулся в начале седьмого. Чуть позже, чем обещал — написал в пять, что задерживаются, сидят допоздна, не беспокойся. Пах дымом и мясом. Был доволен, немного устал, глаза блестели — то ли от костра, то ли просто от свежего воздуха после городского февраля.
— Нормально съездил? — спросила я.
— Отлично. Серёга сделал огромный шашлык, мы сидели часа четыре. Лена смешная оказалась — я её раньше почти не знал. Она рассказывала, как они покупали эту дачу, там вообще история. Они зовут нас летом, всей компанией.
— Хорошо.
Он посмотрел на меня. Снял куртку, повесил.
— Маш, ты в порядке?
— Да. Нет.
Я выдохнула.
— Садись. Я тебе кое-что скажу.
Он сел на табуретку — прямо у входа, в коридоре, не стал идти дальше. Смотрел спокойно, чуть настороженно, но без испуга.
— В прошлую среду, — начала я, — когда ты заряжал телефон на кухне. Я случайно увидела уведомление. От Серёги. Там было написано: «приедешь в субботу, я скажу жене»… и дальше не было видно. Обрывалось.
Андрей кивнул. Молчал.
— И я, — мне было неловко это говорить, по-настоящему неловко, — я накрутила себе. Несколько дней.
— Накрутила — это как?
— Ну… сама понимаешь как.
Он смотрел на меня. Молчал — несколько секунд, пока я не поняла, что придётся сказать вслух.
— Я решила, что там что-то плохое, — сказала я. — Что эта суббота — это не то, чем кажется. Что ты куда-то едешь и не говоришь мне правды.
— Маша, — сказал он. — Серёга написал: «приедешь в субботу, я скажу жене, что нужно готовить на десять человек». Они с Леной поспорили, сколько народу приедет. Она хотела сделать на пятерых. Он хотел позвать больше.
Я закрыла глаза.
Десять человек. Лена. Шашлык на десятерых. Катя мне это говорила. Я могла это подумать сама — за три дня, за семьдесят два часа у меня было время.
— Почему ты мне сразу не сказала? — спросил он.
— Потому что была дура.
— Ты не была дура.
— Была.
Он встал. Пересел ближе — на диван рядом со мной. Взял мою руку. Просто взял, не сжал, просто положил свою ладонь поверх.
— Маша. Если ты что-то видишь, слышишь, и это тебя беспокоит — ты можешь просто спросить. Я не обижусь.
— Я знаю.
— Ты это знаешь?
— Знаю теоретически.
— А практически?
— Практически я три дня следила за тем, как ты берёшь телефон.
Он помолчал. Потом что-то похожее на усмешку — не обидную, просто тихую.
— Следила?
— Считала, сколько раз смотришь в экран за вечер.
— И сколько?
— Не важно.
— Маша.
— Что?
— Это не смешно, я знаю. Но… это же можно было просто сказать.
— Я знаю, — сказала я. — Но если я спрашиваю — значит, у меня есть сомнения. А я не хочу, чтобы ты думал, что я сомневаюсь в тебе.
— Но ты сомневалась. Три дня.
— Да.
— Тогда что лучше — три дня молчать и крутить в голове, или спросить один раз?
Я не ответила. Ответ был очевиден, и мы оба это знали, и именно поэтому не нужно было его произносить вслух.
За окном темнело. Февраль не торопился — небо было тёмно-синим, почти фиолетовым у горизонта, и снег всё ещё шёл, мелкий и упрямый.
Кот пришёл из комнаты, потёрся об ногу Андрея, потом об мою, и ушёл обратно. Он всегда так делает — проверяет и уходит. Ему не нужно долго.
— Андрей, — сказала я.
— Да?
— Я пойду поставлю чайник.
— Хорошо.
Я встала. Он не отпустил руку сразу — подержал ещё секунду, потом отпустил.
Я пошла на кухню. Поставила чайник. Достала кружки — его большую синюю, мою белую с отбитой ручкой, которую я не выбрасываю, потому что жалко.
Кактус стоял на подоконнике. Маленький, колючий, живой. Телефон лежал рядом — Андрей оставил его заряжаться, как всегда.
Я посмотрела на телефон. Потом на кактус.
Подумала: кактус не знает, сколько ему ещё расти. Ему никто не говорил. Он просто стоит и растёт — без объяснений, без доказательств, без уведомлений на экране. Ему хватает воды раз в месяц и немного света с подоконника.
Может, это и есть правильный способ.
— Андрей, — крикнула я из кухни.
— Да?
— Летом — к Серёге с Леной. Ты же хочешь?
Пауза. Потом:
— Хочу.
— Тогда поедем. Все вместе.
Чайник закипал. В кухне стало чуть теплее. Или мне так показалось.
Я взяла кружки. Налила кипяток. Позвала его.
Он пришёл. Сел на своё место — у окна, как всегда. Взял кружку. Обхватил ладонями.
Мы пили чай молча. Это было не тяжёлое молчание — то, которое давит. Это было другое — просто тихо, и этого достаточно.
За окном мело. Февраль всё никак не мог кончиться.
Я подумала, что в следующий раз — скажу сразу. Не потому что стала другой. Просто потому что три дня в голове — это слишком долго. И слишком одиноко.
Достаточно одного вопроса. Всего одного.
---
На следующей неделе я рассказала Кате, как всё вышло. Мы встретились в той кофейне на Вайнера, где всегда садимся у окна и заказываем одно и то же — она капучино, я американо, и обязательно что-нибудь с малиной, если есть.
— Ну и? — спросила она, когда я закончила.
— Ну и всё. Поговорили. Шашлык на десятерых.
Катя помешала кофе.
— Как ты себя чувствуешь?
— Немного глупо, — честно сказала я. — Но лучше, чем те три дня.
— Глупо — это нормально. Главное, что поговорила.
— Ты мне это и сказала тогда.
— Я тебе много что говорю, — усмехнулась она. — Это не значит, что ты всегда слушаешь.
Я съела половину малинового пирожного. Катя молчала — она умеет молчать комфортно, не заполняет паузы, не торопит.
— Знаешь, что меня больше всего удивило? — сказала я. — Что я за три дня ни разу не попробовала придумать хорошее объяснение. Ни разу. Я сразу решила, что плохое — и дальше просто искала подтверждения.
— Это называется предвзятость подтверждения, — сказала Катя. Она работает в HR и знает такие слова. — Когда ты ищешь только то, что совпадает с тем, во что уже веришь.
— Я верила, что там что-то плохое?
— Ты боялась. А страх — это почти то же самое, что уверенность. Он так же управляет тем, на что ты обращаешь внимание.
Я подумала об этом.
— Значит, я не Шерлок Холмс, — сказала я.
— Нет. Шерлок Холмс смотрит на факты и делает выводы. Ты сделала вывод и начала искать факты под него.
— Это звучит хуже.
— Это звучит честно, — сказала она. — Но это нормально. Мы все так делаем, когда боимся.
Я допила кофе. За окном проходили люди — кто-то в длинном пальто, кто-то с собакой, кто-то нёс большой пакет и смотрел под ноги, потому что тротуар не почистили после вчерашнего снега.
— Катя, — сказала я. — А ты когда-нибудь так делала? Вот именно так — видела половину фразы и строила целое дело?
Она посмотрела в окно. Помолчала.
— Несколько лет назад, — сказала она. — Я нашла чек из ресторана в кармане у Димы. Дорогой ресторан, на двоих. Он тогда сказал, что был на встрече с клиентом. Чек — на двоих.
— И?
— И я три недели молчала. Изучала его карточку — он её не прятал, я видела списания. Смотрела в телефон, когда он не видел. Строила теории.
— И что было?
— Встреча с клиентом, — сказала Катя просто. — Женщина, директор небольшой компании. Он мне потом сам рассказал — случайно упомянул её имя в разговоре. Я спросила, он объяснил. Три недели я жила в детективе, который сама же и написала.
— И ты мне ни разу не рассказывала.
— Было стыдно, — сказала она. — Как тебе сейчас.
Мы сидели ещё час. Говорили про другое — про её племянницу, которая всё-таки сдала один экзамен, про кухню, которую она всё же покрасит в зелёный назло всем, про то, что весна в этом году запаздывает. Когда расставались у входа, она обняла меня.
— В следующий раз — сразу спроси, — сказала она.
— Знаю.
— Нет, серьёзно. Просто спроси.
— Катя, я знаю.
— Я знаю, что ты знаешь, — сказала она. — Но всё равно скажу. Потому что через год ты снова что-нибудь увидишь, испугаешься, и начнёшь строить детектив вместо того, чтобы спросить.
— Надеюсь, не через год.
— Я тоже надеюсь, — сказала она. И ушла.
---
В эту же субботу, уже вечером, мы с Андреем разбирали антресоли. Давно собирались — там скопилось что-то невообразимое: старые лыжи, которые мы не брали лет шесть, коробки с какой-то посудой, которую нам подарили на свадьбу и которую мы никогда не открывали, несколько журналов, которые я когда-то собирала и забыла.
Андрей стоял на стремянке и спускал коробки вниз. Я принимала и раскладывала на две стопки — оставить и выбросить.
— Это что? — спросила я, когда он спустил картонный ящик, перевязанный скотчем.
— Не знаю. Ты писала что-нибудь на нём?
Я посмотрела. Сбоку — моим почерком — «Разное. 2018».
— Разное две тысячи восемнадцатого, — сообщила я.
— Это когда мы переезжали?
— Видимо.
Мы вскрыли ящик. Там было и правда разное: какие-то провода, которые уже ни к чему не подходят, старый ежедневник, кружка с логотипом компании, где я работала до нынешней — её уже нет, компании, — пара книг, которые я собиралась читать и не прочла, и на самом дне — конверт.
Я открыла его.
Внутри была открытка. Я написала её Андрею на наш первый совместный Новый год — мы тогда ещё только жили вместе несколько месяцев, квартира была чужая, снятая, и я не знала, где купить нормальную открытку, и купила какую-то с ёлкой в магазине у дома.
Я прочла.
«Андрей, я рада, что ты есть. Мне с тобой хорошо. Не знаю, что будет дальше, но пока — очень хорошо. С Новым годом. Маша».
Я стояла с открыткой в руках.
— Что там? — спросил он сверху.
Я подняла голову.
— Открытка. Я тебе писала. На Новый год.
— Какой год?
— Наш первый.
Он слез со стремянки. Взял открытку. Прочитал. Ничего не сказал — просто стоял и держал её.
— Я это помню, — сказал он наконец.
— Открытку?
— Момент, когда ты её давала. Ты сказала: «Это немного глупо, но я написала.»
— Я так говорила?
— Ты всегда так говоришь, — сказал он. — Когда что-то важное. «Это немного глупо, но.»
Я подумала. Может, и правда.
Он положил открытку обратно в конверт. Аккуратно, как что-то хрупкое.
— В стопку «оставить», — сказал он.
— Да, — согласилась я.
Мы разобрали антресоли до половины первого. Выбросили лыжи, провода, несколько коробок с посудой, журналы. Оставили книги, ежедневник на всякий случай и конверт с открыткой.
Когда легли, за окном всё ещё шёл снег. Тихий, редкий — уже не злой, как в начале февраля, а такой, будто февраль тоже устал и теперь просто досыпает последние дни.
— Маша, — сказал Андрей в темноте.
— Да?
— Ты могла спросить тогда. В среду. Сразу.
— Знаю.
— Я не обиделся бы.
— Знаю.
— Просто чтобы ты помнила.
— Помню, — сказала я.
Он замолчал. Через несколько минут дышал ровно.
Я лежала и думала про открытку. Про «не знаю, что будет дальше, но пока — очень хорошо». Это было восемь лет назад. Я тогда и правда не знала, что будет. Не знаю и сейчас. Никто не знает.
Но пока — очень хорошо.
Этого, наверное, достаточно.
Кактус на подоконнике в темноте стоял как маленький силуэт. Я его не видела, но знала, что он там. Колючий, молчаливый, живой.
Растёт себе. Не спрашивает ни о чём.
Может, в этом что-то есть.
Снег за окном шёл тихо. Февраль заканчивался. Скоро март. Скоро потеплеет, и можно будет открыть окно.