– Не плачь, детка. Так лучше. Он мучился от кашля, а теперь не мучается.
Яна замерла с вилкой над картошкой. Свекровь гладила по голове заплаканную племянницу – девочке было шестнадцать, она только что потеряла отца. Регина Павловна улыбалась. Не криво, не зло. Тепло. Как педиатр на приеме, который говорит матери, что прививку сделать надо.
В поминальной столовой пахло борщом и водкой. Муж золовки, Сергей, курильщик со стажем, умер во сне. Говорили – сердце. Скорая приехала через сорок минут. Тело уже остыло.
Яна опустила взгляд в тарелку. Она сосчитала про себя: бабушка полгода назад – сердце, дядя Илья три месяца назад – сердце, теперь Сергей. Три смерти за полгода. У всех в заключении стояла одна и та же причина: острая сердечная недостаточность.
Она подняла глаза на свекровь. Та сидела в черном платке, пила компот из граненого стакана. Спокойная. Единственная за столом, кто не вытирал слезы.
– Мам, как ты держишься? – спросила золовка, всхлипывая.
– Детка, я врач, – Регина Павловна положила ладонь на руку дочери. – Я видела смерть каждый день. Главное – чтобы человек не мучился. А Сергей мучился. Кашель душил его по ночам. Ты сама жаловалась.
Вилка в руке Яны дрогнула.
Она вспомнила дядю Илью. Инвалид-колясочник, шестьдесят пять лет, бодрый еще мужчина. Тоже «не мучился» – медсестра нашла его утром в постели. И бабушку, которой было девяносто два. Старая, немощная. Тоже «сердце».
Три пациента доктора Регины Павловны.
Три трупа без следов насилия.
– Яночка, ты чего не ешь? – свекровь повернулась к ней. – Ты и так худая. Кожа да кости. На вахте работаешь, сына тащишь. На кого ты похожа?
– Спасибо, не хочу, – ответила Яна.
Регина Павловна вздохнула:
– Вечно ты молчишь. Как рыба. Отец Мирона был другим. Веселый. А ты его... не сберегла.
Яна сжала вилку так, что побелели костяшки.
Три года прошло. Три года, как муж влетел в отбойник на пустой трассе. Без свидетелей. Экспертиза установила – уснул за рулем. Но Яна, бывший опер ФСКН, знала: не бывает таких чистых аварий. Ни тормозного пути, ни свидетелей, ни записи с камер. Пустота.
Она тогда копала. Пока свекровь не сказала: «Отстань от мертвого. Ты ему не жена была, а обуза. Вечно ныла, вечно всех подозревала. Вот и довела».
Яна замолчала тогда. Как всегда.
Не потому, что нечего было сказать. Потому, что знала: слово без доказательства – пустой звук.
– Я пойду, – она поднялась. – Мирону уроки делать.
– Сын-то мой? – свекровь подалась вперед. – Как он? Не болеет?
– Нормально.
– Ты смотри. У него отец слабый был. Здоровьем не вышел. Если что – сразу звони. Я врач или кто?
Яна кивнула и вышла.
В прихожей, надевая пальто, она увидела в зеркале свое отражение: черные волосы, янтарные глаза. Усталые. Хищные, но загнанные. Она поправила воротник.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение от бывшего коллеги по ФСКН, который работал теперь в городском архиве:
«Яна, я глянул, как ты просила. У всех троих в карточках за месяц до смерти – назначения на разные препараты. Но рецепты выписаны на один номер телефона. Твоей свекрови. Ты это хотела?»
Яна убрала телефон.
Она вышла на улицу. Мартовский ветер хлестал в лицо. Она закурила – привычка, от которой не могла избавиться уже десять лет.
Вдох. Выдох.
«Так лучше», – сказала свекровь. «Не мучается».
Яна выбросила сигарету.
И улыбнулась. Впервые за три года.
***
Через три дня Яна приехала к соседке бабушки – той, что умерла первой.
Квартира в хрущевке пахла старыми обоями и валерьянкой. Соседка, баба Зина, сидела на кухне, пила чай с плюшками.
– Ты кто?
– Внучка. По линии мужа.
– А-а-а, та самая, что молчит всегда? – баба Зина кивнула на стул. – Садись. Помянуть хочешь?
– Хочу спросить, – Яна достала блокнот. – Перед смертью к бабушке кто-то приходил?
– Да все приходили. Твоя свекровь приходила. За неделю до того. С ампулой. Сказала – новое лекарство от давления. Сама укол сделала. Бабка потом три дня ходила сонная, а на четвертый – всё.
Яна записала.
– А вы знаете, что за лекарство?
– Откуда? Я не врач. А она врач. Сказала – поможет. Бабка старая была, давление... – баба Зина всхлипнула. – Может, и к лучшему, что не мучилась.
«Не мучилась».
То же слово. Та же формула.
Яна вышла от соседки, закурила. Набрала номер бывшего коллеги – того, из архива:
– Кость, можешь пробить одно лекарство. Я сброшу название. Узнай, насколько быстро выводится из крови и можно ли его найти при стандартном вскрытии.
– Ты что, воронку открыла?
– Можешь?
– Могу.
Она сбросила сообщение через минуту. «Дитилин». Миорелаксант. Парализует дыхательную мускулатуру, вызывает остановку сердца. При обычном вскрытии не обнаруживается, если не искать специально. Идеальное лекарство для врача, который хочет «облегчить страдания».
Через два дня Яна «сломалась».
Она позвонила свекрови и заплакала в трубку – так, как учили на курсах легендирования пятнадцать лет назад.
– Регина Павловна, у меня мигрень. Третий день. И с работы грозятся уволить. И Мирон двойку получил. Я не знаю, что делать. Мне кажется, жизнь бессмысленна.
Свекровь приехала через час.
Яна открыла дверь. На лице – маска усталости. На диване – разбросанные лекарства. В руке – пустая чашка.
– Яночка, – свекровь прошла на кухню, поставила на стол сумку. Тяжелую. Кожаную, еще советскую. – Ты только не наделай глупостей.
– Я устала.
– Я вижу.
Регина Павловна открыла сумку, чтобы достать тонометр. Яна боковым зрением увидела: в соседнем отделении лежала коробка с ампулами. Красная надпись: «Дитилин».
– Давление сто на семьдесят, – свекровь сняла манжету. – Нормальное. Это у тебя не голова болит. Это душа болит.
– Наверное.
– Яночка, – Регина Павловна села напротив, взяла ее за руку. – Ты несчастная женщина. Одна. С ребенком. Работаешь на вахте. Мужа не сберегла. Ты никому не нужна. Ты это понимаешь?
Яна опустила голову. Взгляд уперся в коробку с ампулами.
«Сейчас или никогда».
– Я понимаю, – тихо сказала она.
– Я иногда думаю, – свекровь погладила ее по руке. – Может, зря я тебя держу на этом свете? Кому ты нужна такая? Сына только мучаешь своей тоской.
Внутри у Яны всё похолодело. Но лицо осталось прежним – уставшим, покорным.
– Вы правы, – сказала она.
Регина Павловна улыбнулась. Тепло. Ласково.
– Отдыхай, Яночка. Я зайду на неделе. Посмотрю Мирона.
Она ушла. Яна закрыла дверь, прислонилась к косяку и выдохнула.
Руки тряслись. Она трижды пыталась набрать номер участкового, но палец промахивался мимо кнопки.
– Яна, соберись, – сказала она себе в пустоту.
На следующей неделе она установила камеру. Старый пенсионный «раритет» из загашника – крошечная черная коробочка, которую можно было закрепить на верхней полке шкафа в прихожей. Изображение так себе, но звук ловил идеально.
И позвонила свекрови:
– Регина Павловна, у Мирона бронхит. Температура. Я на смену, а его не с кем оставить. Вы не могли бы прийти, как врач? Посмотреть?
– Конечно, детка. Я же врач. Я всегда помогу.
Они договорились на завтра. Вечер.
Яна не спала всю ночь. Сидела на кухне, пила кофе и перебирала в голове расклады. Как в старые времена, когда вела оперативные разработки. Только тогда она ловила наркокурьеров и оборотней в погонах. А сейчас – свекровь. Мать погибшего мужа. Женщина, которая трижды, а может, и четырежды применила дитилин к членам собственной семьи.
«Отец тоже мучился перед смертью», – вспомнила она фразу свекрови про мужа. Эту фразу Регина Павловна бросила на поминках у золовки. Яна тогда не придала значения. А теперь – сердце ухнуло в пятки.
«Ты тоже не мучился, любимый? Или она просто решила, что ты несчастен со мной?»
Яна разбила чашку. Осколки разлетелись по линолеуму.
Она убрала их голыми руками. Порезалась. Посмотрела на кровь. Зачем-то лизнула.
– Она тебя убила, – сказала Яна вслух. – Я знаю. Я докажу.
Утром она позвонила бывшему коллеге – тому, что уволился раньше и открыл частное детективное агентство.
– Олег, нужна помощь. Бесплатно. По старой дружбе.
– Опять труп?
– Скоро будет. Если не вмешаемся.
Он приехал через час. Высокий, седой, с одышкой – три года на гражданке не прошли даром. Выслушал. Покачал головой.
– Ты уверена?
– Посмотри это.
Она включила запись с камеры – вчерашнюю. Свекровь осматривает Мирона, ставит градусник, гладит по голове. И говорит:
– Бедный мальчик. Весь в отца. Такой же слабенький. Отец тоже мучился перед смертью. Но теперь не мучается. И ты не будешь.
Олег побледнел.
– Она призналась?
– Не прямо. Но достаточно, чтобы начать проверку. Я нашла справочник. Ее личный. Там на полях – эссе. Про право человека на достойный уход. И про то, что врач должен помочь, если Бог не забирает.
– Где справочник?
– У меня. Она забыла в прошлый раз.
Яна достала с верхней полки старую медицинскую книгу. Открыла закладку. Там, на полях, размашистым почерком врача, который привык писать рецепты:
«Страдание бессмысленно. Если человек неизлечимо болен или его жизнь – боль для близких, врач обязан вмешаться. Закон – это всего лишь бумага. Клятва Гиппократа выше».
– Она считает себя ангелом милосердия, – сказала Яна. – Она убивает не из злобы. Она «помогает».
– А тебя когда в список?
– Я уже. Она сказала: «Может, зря я тебя держу на этом свете».
Олег молчал минуту. Потом спросил:
– Что нужно?
– Завтра в семь вечера. Она придет делать укол Мирону. Я скажу, что жаропонижающее. Но в шприце будет дитилин – я проверю, когда она оставит сумку в прихожей. Ты придешь с участковым. Представишься братом Яны. Я включу запись.
– А если она не согласится?
– Согласится. Она уверена, что я серая мышь без образования. Она меня не боится.
– И что ты ей скажешь?
Яна посмотрела в окно. За стеклом моросил мартовский дождь.
– Я скажу ей правду. Три смерти. Четвертый в очереди – мой сын. И я, бывший опер ФСКН, не имею права ошибиться.
Она замолчала. Потом добавила тихо:
– Я не сберегла мужа. Но Мирона – сберегу. Продолжение>>
