Убрав со стола вымытую посуду в шкаф, Алевтина услышала песню, которая ее всегда трогала за душу, которую никогда в жизни не забудет. Небольшой телевизор на кухне висит на стене и оттуда слышится: «Там где клен шумит над речной волной, говорили мы о любви с тобой…».
Алевтина стояла и слушала, как эту песню пел молодой певец, немного не так, как в ее молодости, но главное – слова. Слова этой песни трогают за душу до сих пор, она даже не заметила, как скатилась слеза по щеке. Ей шестьдесят три года, и вроде бы не ощущает пока их, все еще кажется, что молода.
Песня о клене, что стоит над речной волной, всегда трогала Алевтину за самое нутро. Ещё девчонкой она замирала у радиоприёмника, когда эту песню передавали по местному радио, и смотрела в окно на заречную даль, где за лугами темнела полоска чужого леса. А потом выросла и песня обернулась её судьбой.
Каждый раз, услышав эту песню, будто снова пахнет крашеным полом в деревенском клубе, пылью от половиц, духами «Красная Москва», и сердце стучит, как у молодой девчонки.
Тогда в молодости девчонки бегали в клуб на танцы, Алька тоже любила танцевать. Деревня была небольшая, клуб деревянный, зимой в нем прохладно, но надевали теплые кофты и танцевали от души.
- Алька, ты собралась, - прибежала соседская Надька, ее подружка, - давай скорей, меня Мишка в клубе ждет.
- Да сейчас я иду, – откликнулась Алька из маленькой комнаты, - куда-то запропастилась моя губная помада, я ее от мамки спрятала, ругается, говорит, что рано губы красить, а вот нашла, - выскочили вдвоем из дома и побежали в клуб.
В клубе было уже много молодежи, звучала музыка из магнитофона, и вдруг Алька увидела парня из соседнего села. Она не знала его имя, видела пару раз в деревне, как-то приезжал он к своим родственникам.
Это был Иван, высокий, плечистый, немного сутулый, как те, кто с детства привык таскать ведра и мешки, не жалуясь. Его невозможно было назвать Ванькой, вроде не серьезно, а именно Иван и ему очень подходило это имя. Волосы русые, улыбался редко, но если уж улыбался, будто свет загорался. И глаза, не пустые и не нахальные, а внимательные, привыкшие слушать.
Алька стояла в кругу с девчонками, когда послышалась песня: «Там где клен шумит над речной волной…», музыка такая не плясовая, не резкая, а словно разговор по душам. К ней подошел Иван, причем не со словами «пойдем», а просто протянул руку, она вложила свою в его ладонь. И мир вокруг стал, как будто тише, она уже никого не видела, были только она и он, песня: "…говорили мы о любви с тобой…"
- Иван меня зовут, а ты Аля, я знаю, у Мишки спросил, - проговорил Иван.
Весь вечер Иван не отходил от Альки. Еще несколько раз крутили песню про клен и они танцевали молча, улыбаясь друг другу. Потом они вышли на улицу, он пошел провожать. Но пошли не к ее дому, а ноги почему-то сами их повели к речке, именно там у воды и стоял огромный клен, с крепкими раскидистыми ветвями.
Долго стояли под кленом, разговаривали.
- Я в соседнем селе живу, вон за тем лесом, - рассказывал Иван, - напрямки через лес всего два километра, а в обход по дороге около пяти будет. Я работаю с отцом в нашей мастерской по ремонту техники, мечтаю выучиться на механика, но теперь уж после армии. А ты?
- А я учусь первый год в техникуме в райцентре, сейчас каникулы, середина августа, скоро уж занятия начнутся, домой приезжать буду только на выходные, - говорила она.
Лето пролетело одним днём. Встречались на этом берегу речки под кленом. Иван приходил из села через лес, ходили в клуб, а потом гуляли, говорили до первых петухов. Осенью просидел Иван однажды с ней до рассвета у старого клёна, что корнями в воду врастал. Он тогда пообещал:
- Аля, мне скоро в армию, а после армии – наша свадьба. Ты будешь меня ждать?
И она обещала ждать. А потом пришла ему повестка. Не хотелось Альке чтобы уходил он служить, но армия, дело серьезное. Иван сказал ей:
- Два года не вечность, - а она кивала головой, боясь расплакаться.
Провожали всем селом. Иван уходил весёлым, махал фуражкой из кузова грузовика, крикнул что-то, но ветер унёс слова. Алевтина стояла у околицы, прижимая к груди платок, и верила: вернётся, никуда не денется.
Первое время письма приходили часто, пахли чем-то далёким, чужим. Иван писал: «Скучаю. Всегда о тебе помню. Аля, потерпи и жди». Она перечитывала до дыр, клала конверт под подушку, засыпала с улыбкой.
А потом письма стали редкими. Раз в месяц, потом в два. Строчки короткие, сухие: «Жив-здоров, не волнуйся». Алевтина писала сама длинные, на трех листах, о том, как цветёт черёмуха, как подрос телёнок, как ждёт его, как клен их стоит у речки. Ответа ждала очень долго, то ли служба, то ли жизнь так устроена.
А в деревне слухи, как сорняки, растут, где не просят. И тут зашептались соседки. Первой Манька из сельпо принесла новость: ей свояченица написала из города, где Иван служил, будто видели Ивана с какой-то медсестрой, всё за ручку, всё в обнимку. Потом тётка Зина добавила:
- У той медсестры, говорят, родители из начальства, она его к себе в город тянет…
Потом бабка Нюра, у которой внук в той же части служил, прямо сказала Алевтине:
- Забудь, девка. Нашёл он там невесту. Письма-то от него редко идут, мать твоя говорила редко… стыдно, поди, писать-то.
Алевтина сначала не верила. Ночью плакала в подушку, утром вставала с красными глазами и ждала почтальона. Но почтальон пожимал плечами, нет письма. Ни сегодня, ни завтра, ни через месяц. Она накручивала себя.
А тут ещё Степан. Он был из её же деревни, тихий и незаметный. В школе сидел за ней, в кино всегда место рядом занимал, но слова не мог вымолвить. А когда Иван ушёл, Степан словно осмелел. То дров ее родителям наколет без просьбы, то крышу у сарая поможет ее отцу поправить. То ее отцу рыболовные снасти починит, матери воду донести из колодца помогал. И всё молча, не глядя в глаза.
Мать сказала как-то вечером, вытирая чашку полотенцем:
- Алька, хватит ждать. Вот за такого выходят замуж, как Степан, а не за мечтателей. Степан человек надёжный. Не обидит. Родители у него работящие, дом - полная чаша. Девки по нему сохнут, а он на тебя одну смотрит.
Алевтина молчала, глядя в тарелку. А мать добавляла:
- Любовь, она с годами придёт. Главное, чтобы человек хороший был.
Долго она мучилась. И в какой-то момент, когда от Ивана долгое время не было письма, надломилось что-то в ней, будто устала жить в неизвестности. Осенью под окнами выл ветер, клён у реки давно облетел, стоял голый и чёрный. «Опустел тот клен, в поле бродит мгла, а любовь, как сон стороной прошла…», - слышала она слова песни. Решила в одну ночь:
- Наверное, так и надо, как мать говорит, да и люди тоже…
На рождество Степан сделал предложение робко, сбивчиво, глядя в пол. И она сказала «да», потому что ждать больше было нечего, потому что злые языки заели, потому что мать плакала по ночам, переживая за дочкину судьбу. И ещё потому, что глубоко-глубоко, там, где болит, она уже не верила, что Иван именно к ней вернётся.
Свадьбу сыграли в феврале. Алевтина была в белом платье, но невесёлая. Степан рядом суетился, улыбался, всё старался за руку взять. Она позволяла, но сердце её молчало. В ту ночь, когда все ушли, она вышла на крыльцо, смотрела в сторону реки и плакала. А снег падал и падал, засыпая их старую тропинку к клёну и надежду, что он когда-нибудь вернётся. Слова песни не выходили из головы: «Сердцу очень жаль, что случилось так…».
Иван не писал. Ни тогда, ни потом. Алевтина решила, значит, правда была у него другая.
Жизнь со Степаном была ровной, как гладкая дорога без ухабов. Он вставал рано, топил печь, приносил из колодца воды. Детей любил безумно, первых двойняшек, потом ещё мальчика. Алевтина родила троих, и в заботах о них, о доме, о скотине, о вечной деревенской круговерти время потекло не то чтобы легче, но глуше. Боль притупилась, словно старый нож, которым режут хлеб каждый день и уже не замечают, что лезвие было когда-то острым.
По ночам, когда Степан засыпал, а дети утихали, она иногда выходила на крыльцо. Старый клён был видна с их крыльца, он всё так же стоял над рекой, только ещё больше склонился к воде. Алевтина смотрела на него и пыталась вспомнить лицо Ивана. Оно расплывалось, туманилось, оставались только серьезные глаза те, что смотрели на неё когда-то.
Она не любила Степана. Уважала. Привыкла. Он был добрый, заботливый, никогда не скандалил, не выпил лишнего, детей баловал. Бабы завидовали:
- Тебе, Алевтина, повезло, мужика послал Бог хорошего, золото, а не мужик, - она кивала и улыбалась. А про себя думала: золото - оно не греет.
Время шло, жили со Степаном дружно и спокойно. Поставили детей на ноги. Пожилой возраст подкрался незаметно, сначала седина в волосах, потом боли в спине, потом похороны матери, потом отца. А потом и Степана похоронила. Случилось тихо, по-деревенски: почистил во дворе снег, зашёл в избу, присел на лавку и всё. Врач сказал, сердце.
Осталась Алевтина одна в большом доме в пятьдесят шесть лет. Дети звали в город, но она не поехала. Не хотела быть чужой среди чужих, даже родных. Лучше уж здесь, в деревне, где каждая половица помнит её шаги.
Алевтина давно знала, что Иван вернулся из армии, а она уже была замужем. Ей рассказала ее соседка - бабка Игнатиха, в окно видела, как Иван приходил к их дому, постоял у калитки и ушел. Алевтина его не видела. И хорошо это или плохо, она не знала. Наверное, если бы увидела, не выдержала и выскочила бы к нему.
Через тридцать семь лет после того февраля, когда она вышла замуж за Степана, она увидела Ивана. Он приехал к знакомому в их деревню, старому холостяку Петровичу, с которым когда-то вместе возили зерно на элеватор. Алевтина вышла из магазина с хлебом, подняла глаза и остолбенела.
У магазина стоял грузовик, возле курили двое мужчин. Один из них седой, коренастый. Он повернулся, и она узнала его по глазам. Другие морщины, другой нос, другая спина, но глаза те самые, серьезные. Увидел он её, бросил сигарету, примял сапогом, шагнул навстречу. И остановился, не дойдя трёх шагов.
- Аля, - сказал он тихо.
Она стояла с хлебом в руках, в старом платке, и чувствовала, как подкашиваются ноги. Тридцать семь лет - целая жизнь. Трое детей, похороны мужа… А в глазах - та самая река, тот самый клён и он, молодой, улыбается.
- Иван, - сказала она.
Он не стал спрашивать, почему не дождалась. Она не стала спрашивать про медсестру. Сели на лавочку у магазина, как чужие, смотрели друг на друга. И тогда он достал из кармана телефон, включил ту песню: «Сердцу очень жаль, что случилось так… не вернется вновь это лето к нам…».
Они слушали молча, у каждого за спиной прожитые годы, привычки, семья, дети и внуки, память. И в памяти каждого - эта песня про клен: «Поросло травой место наших встреч…»
Они сидели молча. Ветер тянул с реки и оттуда, из-за поворота, где стоял старый клён, доносилось что-то знакомое. Или показалось… Песня о клёне, что стоит над речной волной.
— Я её каждый день в голове слышал, — проговорил Иван и замолчал.
Вот и вся история. Вечером Иван уехал в свое село. Алевтина в окно проводила его взглядом, потом села к столу, сняла платок. На столе в рамке стояла фотография Степана молодого, счастливого. Смотрела на неё долго, погладила пальцем стекло.
- Вот так, Стёпа, - сказала она в пустоту. - Всю жизнь прожили, а сердцу не прикажешь.
За окном шумел ветер. Река текла всё так же, как много лет назад: и тридцать, и сорок, и пятьдесят. Только песня осталась. И каждый раз слушая эту песню, Алевтине кажется, что она про то, как надо беречь свое. Потому что правда – «поросло травой место наших встреч…», хоть и придешь туда, но прежнюю себя уже не найдешь.
Спасибо за прочтение, подписки и вашу поддержку. Удачи и добра всем!
- Можно почитать и подписаться на мой канал «Акварель жизни».