Одна фраза свекрови перевернула жизнь Нади. Муж уехал на заработки, оставив её с тремя детьми и старым домом на краю посёлка. История о том, как страх одиночества становится силой.
Свекровь сказала это негромко, но так, что услышали все.
«Что она будет с ними одна делать?» Голос Валентины Петровны прозвучал из кухни, где пахло подгоревшей кашей и застарелым недовольством. Надя стояла в коридоре, прижимая к себе младшую, и чувствовала, как горят уши.
А потом хлопнула входная дверь. Лёшка ушёл. И началась совсем другая жизнь.
Посёлок Каменка растянулся вдоль трассы на семь километров. Три магазина, один фельдшерский пункт, школа и церковь, которую достроили только в прошлом году. Зимой здесь темнело в четыре, а к пяти улицы вымирали. Собаки лаяли на луну, и казалось, что кроме них никого не осталось.
Надя переехала сюда шесть лет назад. Из Воронежа. Из двухкомнатной квартиры родителей с видом на парк, из нормальной жизни, где была работа в бухгалтерии, подруги и кофейня на углу. Лёшка тогда говорил: «Там воздух, там простор, дети будут на земле расти». Она поверила. Потому что любила. Потому что хотела верить.
Дом достался от Лёшкиного деда. Пятистенок из бруса, крыша крыта шифером, печка на две комнаты. Звучит романтично, если не знать, что фундамент просел с левой стороны, а в подполе весной стояла вода по колено.
Но Лёшка обещал всё починить. Он вообще много чего обещал.
Детей было трое. Старший, Данька, в тот год пошёл во второй класс. Серьёзный мальчик с отцовскими серыми глазами и материнской привычкой всё раскладывать по полочкам. Он единственный из детей не плакал, когда отец уехал. Просто спросил: — «Мам, а кто теперь дрова будет колоть?»
Средняя, Полинка, четыре года. Рыжая, как никто в семье. Бабка Валентина Петровна однажды обронила: «В кого она такая?» И посмотрела на Надю так, что та поперхнулась чаем.
А младшая, Варька, только-только научилась ходить. Десять месяцев, четыре зуба и привычка орать в три часа ночи. Надя иногда думала, что Варька чувствует все мамины тревоги и кричит за двоих.
Трое. Одна. Без машины, без нормальной работы, без мужа. Вот такая арифметика.
Лёшка уехал на вахту в начале сентября. Нефтяная компания, Ямал, три месяца. Деньги хорошие. «Вернусь к Новому году, и мы всё наладим», — сказал он, забрасывая сумку в «газель» попутчика.
Надя кивнула. Она уже знала, что «наладим» у Лёшки означает «поговорим потом». Но спорить не стала. Деньги действительно были нужны. Крыша текла, Даньке нужна была зимняя куртка, а Полинке, врач сказал, хорошо бы показаться логопеду в районном центре.
Первую неделю всё шло терпимо. Лёшка звонил каждый вечер. Голос усталый, но весёлый. Рассказывал про бараки, про мороз, про мужиков из бригады. Надя слушала и почти верила, что всё правильно.
На вторую неделю звонки стали через день.
На третью он позвонил дважды за семь дней. Коротко. «Всё нормально. Связь плохая.»
А потом Валентина Петровна пришла «помочь».
Свекровь жила на другом конце посёлка, в кирпичном доме с газовым отоплением и спутниковой тарелкой на крыше. У неё было всё хорошо: пенсия, огород, соседка Тамара для разговоров и телевизор для вечеров. Но ей не хватало одного. Контроля.
Валентина Петровна была из тех женщин, которые знают лучше. Всегда. Как варить борщ, как воспитывать детей, как стирать, как жить. Она не была злой. Нет. Она была уверенной. А это иногда хуже.
«Ты неправильно укладываешь Варю», — говорила она, забирая ребёнка из рук Нади. — «Голову надо выше.» Или: —- «Зачем ты Даньке разрешаешь рисовать? Пусть лучше читает. Мальчик должен читать.» Или, самое частое: — «Лёшка бы не одобрил.»
Лёшка бы не одобрил. Эта фраза звучала как заклинание. Как пароль, открывающий любую дверь. Лёшка бы не одобрил, что Надя купила детям йогурт вместо кефира. Лёшка бы не одобрил, что Полинка ходит без шапки в плюс двенадцать. Лёшка бы не одобрил, что Надя легла спать в десять вечера, а посуда осталась в раковине.
И вот та фраза, с которой всё началось по-настоящему. Валентина Петровна сидела за столом, пила чай с вареньем и говорила по телефону с Тамарой. Надя возвращалась из сеней, где развешивала бельё, и услышала:
«Ну а что она будет с ними одна делать? Три ребёнка, руки из одного места, ни хозяйства толком, ни характера. Лёшка зря её сюда привёз, я ещё тогда говорила.»
Надя замерла. Младшая на руках заворочалась, почувствовав, как мать напряглась. Варька открыла рот, чтобы заплакать, но Надя прижала её теснее и тихо выдохнула.
Не сказала ни слова. Развернулась и ушла в спальню.
Ночью она не спала. Лежала, слушала, как скрипит дом от ветра, как сопят дети. Данька на верхней полке кровати, Полинка на нижней, Варька в люльке рядом. Печка остывала, и к утру в комнате будет холодно.
Она думала. Не о словах свекрови. К ним она, если честно, давно привыкла. Она думала о том, что Валентина Петровна, возможно, права. Не про руки и не про характер. А про «одна». Что значит быть одной с тремя детьми в посёлке, где до ближайшего города сорок минут на автобусе, который ходит дважды в день?
Раньше Надя этого не понимала. Когда Лёшка был рядом, всё казалось преодолимым. Он колол дрова, чинил забор, возил Даньку в школу, когда было слишком холодно идти пешком. Он был стеной. Не очень надёжной стеной, с трещинами и щелями, но стеной.
А теперь стены не было. И ветер дул со всех сторон.
Надя встала, подбросила дров в печку. Огонь схватился. Тёплый свет заплясал по стенам. Она села на табуретку и посмотрела на свои руки. Красные от стирки, с потрескавшейся кожей, с коротко обрезанными ногтями. Руки, про которые свекровь сказала «из одного места».
И вдруг разозлилась. Не на Валентину Петровну. На себя. За то, что шесть лет слушала. За то, что кивала. За то, что позволяла.
Утром она позвонила Лёшке. Он взял трубку не сразу. Голос сонный.
«Чего так рано?»
«Нужны деньги на крышу. Не к Новому году. Сейчас.»
«Надь, ну подожди. Первая зарплата через две недели.»
«Через две недели Данька простудится, потому что в его комнате с потолка капает. Переведи, сколько можешь. Сегодня.»
Он помолчал. Потом тихо сказал: — «Ладно. Переведу.»
Надя нажала отбой и почувствовала что-то странное. Не радость. Не облегчение. Какую-то новую плотность внутри, как будто позвоночник стал крепче.
Денег Лёшка перевёл немного. Хватило на рубероид и работу. Надя нашла мужика через соседку Зину, та знала всех в округе. Мужик оказался пьющим, но рукастым. За два дня залатал крышу так, что перестало капать. Взял три тысячи и бутылку. Надя дала только деньги.
Октябрь в Каменке пах прелыми листьями и дымом. Все топили печки, и по утрам над посёлком стоял сизый туман. Надя привыкала к новому ритму.
Подъём в шесть. Печка. Каша. Варьку покормить, Полинку одеть, Даньку отправить в школу. Потом стирка, уборка, готовка. Днём, пока Варька спала, а Полинка смотрела мультики на стареньком планшете, Надя садилась за ноутбук.
Она нашла подработку. Удалённую. Знакомая из Воронежа кинула ссылку на биржу фриланса. «Ты же бухгалтер, Надь. Там всегда нужны.» Надя зарегистрировалась, заполнила профиль, взяла первый заказ. Маленький. Свести расходы для интернет-магазина. Заплатили полторы тысячи. Смешные деньги. Но она села и сделала.
Потом второй заказ. Третий. К концу октября у неё было четыре постоянных клиента и стабильные пятнадцать тысяч в месяц. Не великие суммы, но для Каменки, где литр молока стоил сорок рублей, а хлеб пекли сами, это было кое-что.
Валентина Петровна приходила реже. Надя не знала почему. Может, почувствовала перемену. А может, просто заболела Тамара, и свекровь переключилась на неё.
Данька принёс из школы двойку по русскому. Первую в жизни. Надя посмотрела на тетрадь. Диктант, красные исправления на каждой строке.
«Что случилось?»
Он молчал. Ковырял заусенец на пальце.
«Дань.»
«Пацаны говорят, что мой папка сбежал. Что он не на вахте, а просто уехал.»
Надя присела перед ним. Посмотрела в серые глаза, такие лёшкины, что на секунду стало больно.
«Папа на работе. Он вернётся. Но даже если бы не вернулся, мы бы справились. Ты, я, Полинка и Варька. Мы команда. Понимаешь?»
Данька кивнул. Не очень уверенно. Но кивнул.
Вечером Надя позвонила в школу. Классная руководительница, Ирина Сергеевна, женщина лет пятидесяти с усталым голосом, выслушала и вздохнула.
«Надежда Владимировна, вы не первая. Тут половина детей без отцов, все на вахтах. Но Данька умный мальчик. Поговорите с ним, он справится.»
Надя положила трубку и подумала: а кто поговорит со мной?
Ноябрь ударил морозом. Минус двадцать в первую неделю, чего в Каменке не помнили лет десять. Трубы в бане лопнули. Вода на участке замёрзла. Не успели слить воду. Надя таскала воду от колонки, которая была через три дома, в двух вёдрах, по обледенелой дороге, и думала о том, какой идиоткой была, когда согласилась на эту жизнь.
А потом упала. Прямо на повороте, где лёд покрывал весь тротуар. Вёдра полетели в стороны, вода залила куртку, колено прошило болью. Она сидела на льду и смотрела в серое небо, и впервые за всё время захотела заплакать. Не от боли. От усталости. От того, что никто не видит, как ей тяжело. От того, что она встанет, соберёт вёдра, дохромает до колонки, наберёт воду заново и пойдёт обратно. Потому что больше некому.
Заплакала. Тихо, быстро, зло. Вытерла лицо рукавом. Встала. Пошла за водой.
Когда вернулась домой, Данька стоял у двери.
«Мам, давай я помогу.»
Он взял одно ведро. Ему было восемь. Ведро было тяжёлое, и он шёл медленно, расплёскивая воду. Но шёл.
Лёшка позвонил в середине ноября. Голос странный. Не усталый, а какой-то виноватый.
«Надь, тут такое дело. Ребятам предложили ещё на три месяца остаться. Платят полуторную ставку.»
«И ты уже согласился.»
Пауза. «Ну а что было делать? Деньги хорошие, когда ещё такое предложат.»
Надя стояла на кухне. За окном темнело. Полинка играла в комнате, разговаривая с куклами голосами из мультиков. Варька спала. Данька делал уроки при свете настольной лампы, потому что верхний свет мигал уже вторую неделю, а электрика найти не удавалось.
«Лёш.»
«Что?»
«Ты когда будешь звонить в следующий раз, позвони детям. Не мне. Им.»
Отбой. Она поставила чайник и вдруг поймала себя на том, что не удивлена. Ни капли. Как будто знала. Как будто та Надя, которая шесть лет назад села в машину и поехала за мужем в Каменку, та Надя умерла где-то по дороге, а на её месте родилась другая. Которая не удивляется, а действует.
В конце ноября произошли две вещи. Одна плохая, одна хорошая.
Плохая: сломалась печка. Не совсем сломалась, а задымила. Что-то случилось с дымоходом, тяга пропала, и дым пошёл в комнаты. Надя вывела детей на улицу, позвонила в пожарную, хотя пожара не было, и простояла на морозе двадцать минут, пока дом проветривался.
Печника в Каменке звали Михалыч. Ему было за семьдесят, он ходил с палочкой, но печки чинил так, как никто в районе. Пришёл на следующий день, залез на крышу (Надя стояла внизу и думала, что сейчас старик свалится и она останется ещё и с этим), прочистил дымоход и спустился.
«Птица гнездо свила, дочка. Бывает. Сетку надо было ставить. Ладно, я поставил.»
Денег не взял. Сказал: — «Лёшкин дед мне когда-то крышу крыл. Квиты.»
А хорошая вещь: Надя получила крупный заказ. Сеть магазинов из Липецка искала бухгалтера на аутсорсе. Постоянный контракт, сорок тысяч в месяц. С испытательным сроком, но всё равно. Сорок тысяч. В Каменке это были большие деньги.
Она согласилась, не раздумывая. В ту ночь впервые за два месяца уснула сразу, без лежания в темноте, без прокручивания мыслей.
Декабрь в Каменке красивый. Снег ложится ровно, без грязи, и всё вокруг становится бело-голубым, как на открытке. Дети лепили снеговика во дворе. Данька командовал, Полинка носила снег в ведёрке, Варька сидела в санках и хлопала варежками.
Надя стояла на крыльце с кружкой чая и смотрела на них. И вдруг подумала: я справляюсь. Не «выживаю», не «терплю». Справляюсь. Крыша не течёт. Печка работает. Дети одеты, сыты, здоровы. Данька выправил двойку. Полинка начала говорить чище, потому что Надя нашла онлайн-логопеда за символические деньги. Варька ходит и почти не падает.
А главное, она, Надя, работает. Зарабатывает. Сама.
Это было незнакомое чувство. Не счастье, нет. Скорее, достоинство. Как будто она долго ходила согнувшись, а тут выпрямилась и увидела, что мир больше, чем казалось.
Валентина Петровна пришла перед Новым годом. Принесла банку огурцов и пирог с капустой. Стояла в прихожей, не раздеваясь, мяла шапку в руках.
«Надь, я тут... Тамара говорит, ты работу нашла?»
«Нашла.»
«Это хорошо.» — Пауза. — «Я, может, зря тогда... ну, Тамаре наговорила. Ты не обижайся.»
Надя посмотрела на свекровь. Валентине Петровне было шестьдесят три. Она прожила жизнь в этом посёлке, похоронила мужа, вырастила сына, который уехал на Ямал и не звонил матери уже вторую неделю. Она была не злая. Она была одинокая и напуганная. И контроль, весь этот контроль, был её способом не чувствовать, что мир уплывает из рук.
«Валентина Петровна. Заходите. Чай будем пить.»
Свекровь сняла шапку. Разулась. Прошла в кухню. Варька подползла к ней, и Валентина Петровна подняла внучку на руки. Аккуратно. Нежно даже.
«Выросла-то как», — тихо сказала она.
Надя поставила чайник.
Новый год они встретили вчетвером. Без Лёшки. Он позвонил в одиннадцать, поздравил, обещал приехать в марте. Данька поговорил с ним минуту, Полинка сказала «папа, я тебя люблю», Варька пробулькала что-то в трубку.
Надя ёлку поставила маленькую, живую, купленную у мужика на трассе. Украсили самодельными игрушками: Данька вырезал звёзды из фольги, Полинка клеила бумажные цепи. Под ёлку Надя положила подарки. Каждому по одному. Данька получил книгу про космос. Полинка получила набор для рисования. Варька получила мягкого зайца.
Ещё она положила подарок себе. Блокнот и ручку. Хороший блокнот, в кожаной обложке, купленный в интернете. Потому что Надя решила записывать. Всё, что происходило. Для себя. Чтобы потом, через годы, перечитать и вспомнить, какой она была в тот год, когда осталась одна.
Первая запись, от первого января: «Сегодня Варька сделала три шага подряд, не держась. Полинка нарисовала семью. Четыре фигурки: я, Данька, Полинка и Варька. Папу не нарисовала. Я не стала спрашивать почему.»
Январь прошёл в работе. Клиенты из Липецка были довольны, добавили задач. Надя работала по ночам, когда дети спали. Экран ноутбука был единственным светом в комнате, и она сидела в этом голубоватом свечении, сводила цифры, и ей было почти хорошо.
Почти, потому что одиночество никуда не делось. Можно справляться с бытом, зарабатывать деньги, чинить крышу и воспитывать троих детей. Но ночью, когда дом затихает и остаёшься со своими мыслями, никакая компетентность не спасает от простого человеческого желания: чтобы кто-то был рядом.
Зина, соседка, заходила иногда. Приносила молоко от своей козы, сидела на кухне, рассказывала про своего мужа, который тоже когда-то уехал на заработки и не вернулся. «Только мой навсегда не вернулся, Надь. Нашёл себе в Тюмени молодую. А я осталась с двумя пацанами. Ничего, выросли оба. Один в армии, другой в Москве программистом. Справилась.»
Она говорила это без жалости к себе. Просто как факт. Как температуру за окном.
Надя слушала и думала: может, в этом и секрет. Не жалеть себя. Делать.
В феврале Лёшка перестал звонить. Совсем. Надя набирала его номер, слышала длинные гудки. Писала сообщения. Без ответа.
Три дня. Пять. Неделя.
Она позвонила в компанию. Там сказали: «Алексей Ковалёв? Минутку. Он уволился две недели назад.»
Уволился. Две недели. И ничего не сказал.
Надя сидела с телефоном в руке и чувствовала, как внутри что-то медленно, тяжело поворачивается. Не ломается. Поворачивается. Как стрелка компаса, которая ищет новый север.
Она позвонила Валентине Петровне.
«Ваш сын уволился с вахты и пропал. Вы знаете, где он?»
Долгое молчание. Потом: — «Надя. Он мне позвонил вчера. Он в Москве. Говорит, нашёл работу. Хорошую.»
«А почему мне не позвонил?»
Ещё более долгое молчание.
«Я не знаю, дочка.»
Дочка. Впервые за шесть лет свекровь назвала её так.
Лёшка объявился в конце февраля. Позвонил как ни в чём не бывало. Голос бодрый, суетливый.
«Надь, прости, что не звонил. Тут завертелось всё. Я в Москве, устроился в логистическую компанию, нормальная зарплата. Снял комнату. Хочу вас перевезти.»
Надя стояла у окна. За стеклом Данька и Полинка строили снежную крепость. Варька спала в кроватке, посапывая.
«Перевезти куда?»
«В Москву, куда. Тут нормальная жизнь. Школы, садики, всё рядом.»
«Лёш. Ты пропал на три недели. Ты уволился и не сказал мне. Ты сейчас предлагаешь мне собрать троих детей и переехать в город, где у тебя съёмная комната.»
«Ну а что ты хочешь? Чтобы я всю жизнь на вахте горбатился?»
«Я хочу, чтобы ты разговаривал со мной. Как с человеком. Не ставил перед фактом.»
Он замолчал. Она слышала, как он дышит в трубку.
«Ладно», — сказал он наконец. — «Давай поговорим. Нормально. Я приеду на выходных.»
Он не приехал.
Март. Снег начал таять. Дорога от дома до школы превратилась в месиво из грязи и ледяных луж. Данька ходил в резиновых сапогах, которые были ему на размер велики, и возвращался с мокрыми носками.
Надя купила ему новые. На свои деньги. Специально заказала в интернете, с доставкой. Оранжевые, яркие. Данька надел их и долго ходил по дому, стуча подошвами.
«Мам, они классные. Спасибо.»
Маленькие слова. Но Надя запомнила их так, как будто ей вручили медаль.
В середине марта она получила письмо. Бумажное, в почтовый ящик. От подруги из Воронежа, Ленки, с которой они вместе работали в бухгалтерии. Ленка писала от руки, длинно, подробно. Про свою жизнь, про общих знакомых, про то, что скучает. В конце приписала:
— «Надька, если станет совсем невмоготу, приезжай. Диван есть, чай горячий, уши свободные.»
Надя читала письмо три раза. Потом спрятала в блокнот, между страницами.
Не потому, что собиралась ехать. А потому, что кто-то помнил.
Апрель принёс два события.
Первое: Полинка нарисовала новый рисунок семьи. Пять фигурок. Четыре прежние и одна новая, высокая, с длинными волосами.
«Это кто?» — спросила Надя.
«Это баба Валя», — ответила Полинка.
Надя посмотрела на рисунок. Потом позвонила свекрови и пригласила на обед. Валентина Петровна пришла с пирогом и пакетом карамелек.
Второе событие: Лёшка приехал. Без предупреждения, на попутке, с большой спортивной сумкой. Стоял у калитки, смотрел на дом, как будто видел его впервые.
Данька увидел его первым. Вышел на крыльцо, постоял. Потом медленно спустился по ступенькам.
«Привет, пап.»
«Привет, сын.»
Они стояли друг напротив друга. Мужчина тридцати четырёх лет и мальчик восьми. И Наде со стороны показалось, что Данька выглядит старше.
Лёшка пробыл три дня. Починил забор. Наколол дров. Поиграл с Полинкой. Подержал Варьку на руках, и та заплакала, потому что не узнала.
Ночью они сидели на кухне. Дети спали. Печка горела. Лёшка крутил в руках кружку и молчал.
«Надь. Я облажался. Я знаю.»
«Знаешь.»
«Я не хотел пропадать. Просто... не знал, что сказать. Что уволился. Что денег нет. Что я не справляюсь.»
Она посмотрела на него. На небритое лицо, на тёмные круги под глазами, на руки, которые всегда были сильными, а теперь казались какими-то потерянными.
«Ты не справляешься?» — Надя невольно усмехнулась. — «Лёш. Я полгода одна с тремя детьми в доме, где всё разваливается. Чинила крышу. Таскала воду от колонки. Нашла работу. Заработала. Накормила. Одела. Вылечила. А ты мне говоришь, что ты не справляешься?»
Он поднял на неё глаза.
«Ты злишься.»
«Нет. Я просто больше не та Надя, которую ты привёз сюда шесть лет назад. Та Надя ждала бы тебя и плакала. Эта Надя хочет понять: ты вернулся или приехал в гости?»
Лёшка долго молчал. Потом сказал: — «Я вернулся. Если ты позволишь.»
«Позволю. Но на моих условиях.»
Он моргнул. За шесть лет совместной жизни он впервые услышал от неё слово «условия».
«Первое. Ты разговариваешь со мной. Обо всём. О деньгах, о работе, о планах. Не ставишь перед фактом.»
«Второе. Я продолжаю работать. Это не обсуждается.»
«Третье. Твоя мать больше не решает, как мне воспитывать детей. Она бабушка. Бабушки балуют. Воспитываю я.»
Он слушал. Кивал. Не спорил.
«И последнее, Лёш. Если ты ещё раз пропадёшь без объяснений, я соберу детей и уеду. Не в Воронеж. Не к маме. Просто уеду. Потому что я теперь знаю, что могу.»
В кухне было тихо. Только печка потрескивала. За окном начинался рассвет, и небо из чёрного становилось синим, потом серым, потом бледно-розовым.
Лёшка допил чай. Поставил кружку.
«Я понял, Надь.»
Он остался. Устроился водителем на молокозавод в районном центре. Работа не блестящая, но стабильная, каждый вечер дома. По субботам колол дрова и чинил то, что накопилось. По воскресеньям возил детей в город, в кино или просто погулять.
Но это уже была другая семья. Не та, что была раньше, где Лёшка решал, а Надя соглашалась. Теперь решали вместе. За кухонным столом, вечерами, когда дети засыпали. Считали деньги, планировали, спорили. Надя не уступала, и Лёшка привыкал к этому медленно, с трудом, но привыкал.
Валентина Петровна приходила по четвергам. Играла с внуками, пила чай, рассказывала про свою молодость. Иногда начинала учить Надю жизни, но осекалась на полуслове. Что-то изменилось. Она чувствовала в невестке новую твёрдость, не злую, а спокойную. Как фундамент, который наконец встал ровно.
В мае Надя открыла блокнот и перечитала все записи с января. Сто двадцать семь дней. Сто двадцать семь коротких заметок о том, как Варька начала говорить «мама», как Данька получил пятёрку по математике, как Полинка подружилась с девочкой из соседнего дома, как лопнула труба, как Надя научилась топить баню, как однажды плакала на льду с вёдрами.
Сто двадцать семь дней, в которые она была одна. И справилась.
Она вышла на крыльцо. Вечер. Тёплый, майский, с запахом черёмухи от куста, который рос за забором. Данька гонял мяч во дворе. Полинка сидела на качелях, которые Лёшка повесил на прошлой неделе. Варька топала по траве, падала, вставала, топала дальше.
Из дома пахло пирогом. Валентина Петровна приехала раньше, чем обычно, и затеяла стряпню. Лёшка был ещё на работе, но скоро должен был вернуться.
Надя стояла на крыльце, держала кружку с чаем и думала о той фразе. «Что она будет с ними одна делать?» Валентина Петровна сказала это со страхом. Не со злостью. Со страхом за сына, за внуков, за невестку, которая показалась ей слабой.
А Надя оказалась не слабой. Просто не знала этого. Понадобилось полгода одиночества, сломанная печка, обледенелая дорога и пустой телефон, чтобы узнать.
Что я буду с ними одна делать?
Всё. Всё буду делать.