– Мам, ну ты же понимаешь, что на море одной скучно, – сказал Артём, когда я уже стояла в прихожей с чемоданом. – Возьми нас с собой. Там же места хватит, ты сама говорила, что номер большой.
Я посмотрела на него. Потом на Ксению, которая стояла чуть позади и разглядывала свои ногти с видом человека, которому этот разговор якобы неинтересен, хотя на самом деле она его и затеяла.
– Я оплатила один номер, Тёма. На одного человека.
– Ну и что? Доплатим за апартаменты, если хочешь. Там точно есть что-то побольше.
– Кто доплатит? – спросила я.
Он посмотрел на меня так, будто я спросила что-то неприличное.
– Мы найдём, мам. Не переживай.
Я взяла чемодан и вышла. Потому что знала: если останусь ещё на минуту, то либо уступлю, либо скажу то, чего потом не отмотать обратно. А я тогда ещё старалась держаться.
Это было в конце мая. Отпуск я планировала с февраля. Откладывала каждый месяц по чуть-чуть, отказалась от нового пальто, которое присмотрела ещё осенью, не поехала на выходные к подруге в другой город — и всё ради этих десяти дней у моря. Только для себя. Первый раз за шесть лет — только для себя.
Потому что шесть лет назад в мою квартиру въехали сын с женой.
Артём тогда позвонил в начале октября. Голос у него был такой, каким он говорил лет в двенадцать, когда разбил что-то или получил двойку: немного виноватый, немного обиженный заранее, на тот случай, если я буду ругаться.
– Мам, у нас тут ситуация. Мы с Ксюшей хотим взять ипотеку, но нужно сначала накопить на первоначальный взнос. Можно мы поживём у тебя пока? Ну, пока не накопим. Это быстро.
– Насколько быстро? – спросила я.
– Ну, год-полтора. Максимум два.
Я живу в трёхкомнатной квартире. Одна, с тех пор как Артём вырос и съехал, а потом и муж ушёл — это отдельная история, к которой мы сюда не будем возвращаться. Квартира большая, комнаты есть. Логика у Артёма была, я её понимала. Он мой сын, я его люблю. Я сказала да.
Первые месяца три всё было более-менее нормально. Ксения готовила по выходным, Артём иногда помогал с продуктами. Они говорили о своих планах — о районе, где хотят купить квартиру, о том, какая там должна быть планировка. Я слушала. Мне казалось, всё идёт как надо.
Потом что-то начало меняться. Не сразу и не резко — так, по миллиметру. Ксения перестала убираться на кухне после себя. Артём начал приходить домой поздно и разговаривать со мной коротко, как будто у него постоянно нет времени. Они перестали упоминать ипотеку. Совсем.
Однажды в марте — это был уже второй год — я спросила напрямую:
– Как у вас с накоплениями?
Ксения посмотрела на Артёма. Артём посмотрел в телефон.
– Пока откладываем, – сказал он. – Всё нормально.
– Сколько удалось отложить?
– Мам, ну зачем ты так? Откладываем, говорю же. Будет результат — расскажем.
Я не стала давить. Наверное, зря.
К третьему году я уже понимала, что никакой ипотеки нет и не предвидится. Артём работал, получал нормально — он инженер на заводе, зарплата средняя, но стабильная. Ксения работала в офисе, тоже неплохо. Вместе они могли откладывать. Но не откладывали. Или откладывали куда-то, куда я не имела доступа.
Они поменяли машину. Хорошую машину, заметно лучше прежней. Съездили в отпуск в Турцию. Ксения появилась с новой шубой. Я всё это видела и молчала, потому что не знала, как говорить об этом, не скандаля. А скандалить мне не хотелось.
Я работаю бухгалтером в строительной компании. Работа нервная, ненормированная. Прихожу домой — хочется тишины. А дома Ксения с подругами по телефону разговаривает в гостиной, Артём смотрит что-то громкое на ноутбуке, на кухне горой стоит посуда. Это их кухня теперь, судя по всему. Моя кухня стала их кухней.
На четвёртый год я начала закрывать дверь своей комнаты.
Не из вредности. Просто у меня больше не было другого места, где можно было побыть одной. Во всей этой квартире, которую я купила сама, которую ремонтировала сама, за которую плачу коммунальные платежи я одна — у меня осталась одна комната, куда я могу зайти и закрыть дверь.
Ксения восприняла это как оскорбление.
– Артём, твоя мама нас игнорирует, – сказала она однажды вечером, думая, что я не слышу. Или зная, что слышу.
– Она просто устала, – ответил Артём.
– Она нас не уважает. Мы что, лишние здесь?
Я открыла дверь.
– Ксения, – сказала я спокойно. – Вы живёте в моей квартире. Бесплатно. Шестой год. Вопрос об уважении, мне кажется, стоит немного иначе.
Ксения ушла в комнату. Артём посмотрел на меня с таким видом, будто это я сделала что-то нехорошее.
– Мам, ну зачем так.
– Затем, – сказала я. И тоже закрыла дверь.
После того разговора в доме стало тихо. Не хорошей тишиной, а той, которая бывает между людьми, которым нечего сказать друг другу, потому что всё, что можно было сказать мирно, уже сказано, а то, что осталось, — слишком острое, чтобы вытащить на свет без крови.
Ксения здоровалась со мной ровно и коротко. Артём — чуть теплее, но тоже с оглядкой. Они жили своей жизнью, я — своей. В одной квартире.
Моя подруга Надя однажды спросила прямо:
– Галь, ты зачем это терпишь?
Мы сидели у неё на кухне, пили кофе. Я только что рассказала ей про машину и про Турцию.
– Это мой сын.
– Сын взрослый. И жена у него взрослая. Они не студенты.
– Я понимаю.
– Ты не понимаешь, иначе бы не сидела с таким лицом.
Я не ответила. Надя вздохнула, долила мне кофе и сказала:
– Ты боишься, что если скажешь им выехать, он обидится и вы поссоритесь. И ты будешь виноватой. Вот и всё.
Она попала точно. Именно этого я и боялась. Что скажу — и Артём решит, что я его выгоняю. Что Ксения настроит его против меня. Что я потеряю сына — не физически, но вот так, через обиду, через отчуждение. Что стану той самой «злой свекровью», которая выставила молодых на улицу.
Хотя какая улица. Ксенины родители живут в своём доме за городом, большом, с отдельными комнатами. Им было бы куда поехать.
Но я продолжала молчать. И они продолжали жить.
В феврале, когда я уже начала откладывать на отпуск, Артём сказал за ужином — вернее, он поужинал и зашёл ко мне в комнату — что они с Ксенией думают взять кредит на машину. Новую. Та, что купили три года назад, уже «не устраивает».
– Понятно, – сказала я.
– Ты что-то имеешь против?
– Ничего. Берите.
Он помолчал.
– Мам, мы же накапливаем. Просто машина нужна для работы.
– Артём, – сказала я, – я ничего не имею против. Берите кредит. Ваше дело.
Он ушёл. Я сидела и думала: вот они берут кредит на машину. Не на квартиру — на машину. Это их право, их деньги. Но они при этом живут у меня. Шестой год.
Я начала считать. Не потому что жадная — просто захотелось понять цифры. Коммунальные платежи за квартиру я плачу одна. За всё — свет, вода, газ, интернет, взносы за капремонт. Они не предлагали разделить. Я не просила. Но вот: за шесть лет только на коммуналку ушло примерно столько, сколько стоит половина подержанного автомобиля. Плюс продукты, которые я часто покупаю сама, потому что прихожу в магазин по дороге с работы. Плюс мелкий ремонт — кран на кухне, замена розетки, новый смеситель в ванной.
Это не их деньги. Это мои.
Я взяла отпуск и улетела к морю. Десять дней в маленьком городке на черноморском побережье, в отеле с видом на воду, в номере на одного человека. Я гуляла утром по набережной, читала на балконе, ела что хотела и ни перед кем не отчитывалась. Телефон брала только для фотографий и для звонков Наде.
На третий день позвонил Артём.
– Мам, как ты там?
– Хорошо.
– Погода нормальная?
– Отличная.
Пауза.
– Слушай, мам... Ксюша спрашивает, ты не привезёшь что-нибудь оттуда? Ну, местного. Она любит всякое такое.
Я смотрела на море. Солнце было уже низкое, вода стала золотисто-розовой.
– Артём, – сказала я. – Ты позвонил узнать, как я себя чувствую, или чтобы сделать заказ?
Он засмеялся — немного неловко.
– Ну, мам. Ты чего.
– Я отдыхаю. Позвоню, когда вернусь.
Я положила трубку и снова посмотрела на воду. Мне было хорошо — и одновременно внутри что-то сжималось. Не от обиды на него. От усталости, которая копилась шесть лет и которую я наконец позволила себе почувствовать здесь, вдали от своей же квартиры.
Надя приехала ко мне на пятый день — она живёт недалеко от того городка, у неё там тётка. Мы сидели на террасе кафе и ели жареную рыбу, которую принесли горячей, прямо с огня.
– Ты похорошела, – сказала Надя.
– Я просто выспалась.
– Вот именно. – Она посмотрела на меня серьёзно. – Галь, ты сейчас здесь, отдыхаешь, и уже другой человек. Представь, если бы так было всегда. Если бы ты приходила домой — и дома было тихо. Твоя тишина.
– Я знаю.
– Тогда почему?
– Потому что боюсь, — сказала я честно. — Что потом не будет нас. Меня и его. Что он не будет звонить, не приедет, когда мне плохо. Что она его настроит.
– А сейчас он звонит?
Я помолчала.
– Чтобы заказать сувениры.
Надя ничего не сказала. Только взяла кусок хлеба.
Я вернулась домой через десять дней. Позагорела, отдохнула, привезла вина и местного варенья — для себя, не для заказов. В прихожей меня встретил Артём, помог с чемоданом, сказал «ну как, хорошо отдохнула» таким тоном, каким спрашивают про погоду. Ксения вышла из кухни, улыбнулась сдержанно.
– Привезла что-нибудь?
Я поставила чемодан.
– Себе привезла, – сказала я. – Себе.
Ксения пожала плечами и ушла обратно на кухню. Артём стоял в прихожей и смотрел на меня с лёгким недоумением.
– Мам, ты чего? Она просто спросила.
– Я знаю, что просто спросила, — сказала я. — И я просто ответила.
Вечером того же дня, когда они уже закрылись в своей комнате, я сидела на кухне с чашкой чая и думала. Думала о том, что вернулась из своего первого нормального отпуска за много лет — и снова сижу в собственной квартире, где у меня нет пространства быть собой. Снова слышу их телевизор через стену. Снова вижу их вещи на полках в ванной, их продукты на моих полках в холодильнике, их обувь в прихожей — горой, всегда горой.
На следующий день я позвонила Наде.
– Надь, помнишь, ты говорила, что у твоей знакомой есть контакт юриста по жилищным вопросам?
Она помолчала секунду.
– Помню.
– Пришли, пожалуйста.
Это был первый раз за шесть лет, когда я начала что-то делать. Не просто думать — делать. Я встретилась с юристом через неделю. Молодая женщина, чёткая, без лишних слов. Я рассказала ситуацию.
– Квартира ваша? – спросила она.
– Моя. Приватизированная, на мне одной.
– Они зарегистрированы?
– Нет. Я тогда не стала регистрировать, на всякий случай. Это я правильно сделала?
– Правильно, – сказала она. – Это упрощает ситуацию.
Мы говорили около часа. Я узнала многое — что имею право попросить их выехать в любой момент, что без регистрации они не имеют правовых оснований задерживаться, что закон в этом случае полностью на моей стороне. Всё это было логично и понятно. Но от этого не стало легче.
Потому что дело было не в законе. Дело было в том, что это мой сын. И что я не знала, смогу ли жить дальше, если мы поссоримся по-настоящему.
Когда я вернулась домой, Артём был один — Ксения задерживалась на работе. Он сидел в гостиной с ноутбуком.
– Мам, поужинаешь?
– Нет, спасибо.
– Я приготовил, там в кастрюле.
Я остановилась. Посмотрела на него. Он сидел в своём привычном виде — немного сгорбившись, в домашних штанах, с ноутбуком на коленях. Мой сын. Тридцать один год. Взрослый мужчина, который живёт у мамы и не понимает, что это уже давно ненормально.
– Артём, – сказала я. – Мне нужно тебе кое-что сказать.
Он поднял голову.
– Нам нужно серьёзно поговорить. Не сейчас — сейчас я устала. Но завтра. Хорошо?
Он помолчал.
– О чём?
– О том, как мы живём. О том, что будет дальше.
Что-то в его лице изменилось. Не испуг — скорее настороженность. Как у человека, который давно ждал этого разговора и не знал, радоваться или бояться.
– Хорошо, – сказал он тихо. – Завтра.
Я пошла в свою комнату, закрыла дверь и долго сидела в темноте. За стеной играла тихая музыка с его ноутбука. В ванной капала вода.
Нет, не капала. Я сказала себе не придумывать. Просто было тихо. Та самая тишина перед разговором, который изменит то, как мы живём — все трое. Только я ещё не знала, что именно скажу. И не знала, что скажет он.
А потом зазвонил телефон. Номер был незнакомый, городской.
Я взяла трубку.
Утром выяснилось, что тот звонок был не случайным. И что Ксения об этом знала. Артём — нет. Именно это разделило их впервые за шесть лет. Продолжение в следующей части.