В ночь с одиннадцатого на двенадцатое сентября 1930 года по московским адресам разъехались автомобили ОГПУ. Чекисты стучали в двери, поднимали с постелей профессоров, артистов и художников, изымали тетради, письма и книги с непонятными значками.
К утру в камерах Лубянки оказалась добрая половина «рыцарей» — людей, которые ещё накануне рассуждали о свете, духе и древних легендах. Орден Света встретил рассвет за решёткой.
А ведь это была не выдумка перепуганного следователя и не страница из бульварного романа. В Москве, где гремели первые пятилетки и плакаты звали на штурм неба, и правда действовал орден тамплиеров, с посвящениями, степенями, рыцарскими именами и белой розой на столе. А что самое поразительное, власть терпела этих рыцарей без малого десять лет.
Началось всё ещё летом 1917 года, когда из Франции вернулся теоретик анархизма Аполлон Андреевич Карелин, человек, которого ставили в один ряд с Бакуниным и Кропоткиным. Широкоплечий, с окладистой бородой и густой гривой, он, по словам современника, походил на древнерусского богатыря, и только очки с неожиданно маленькими стёклами смягчали это впечатление. В эмиграции Карелин прошёл посвящение в один из французских орденов и привёз на родину диковинный багаж: корпус старинных легенд да звание «рыцаря Сантея», посланца Восточного отряда тамплиеров.
Днём он заседал во ВЦИКе наблюдателем от анархистов и хлопотал перед большевиками за арестованных товарищей (его и правда слушали). А по вечерам в его двухкомнатном номере гостиницы «Националь», заваленном анархистской литературой, собирался иной кружок. На столе стояла белая роза, любимый цветок хозяина, и Карелин рассказывал гостям предания о далёких космосах, об Атлантиде и о духах, ведущих человека к свету.
Кто же шёл в эти рыцари?
Цвет московской интеллигенции. Режиссёр Юрий Завадский с сестрой Верой, актёр Михаил Чехов, режиссёр Валентин Смышляев, поэт Павел Аренский (сын известного композитора), театральный художник Леонид Никитин и математики из Бауманского училища.
Молодой Сергей Эйзенштейн тоже успел приложиться к этой чаше. Ещё в 1920 году в прифронтовом Минске его посвятили в розенкрейцеры, о чём он много позже вспоминал.
«А мы уже рыцари-розенкрейцеры», — писал он о той ночи, когда за стеной красноармейцы тренькали на балалайке, а епископ совершал над посвящаемыми обряд. Правда, режиссёр быстро сбежал от мистики к монтажу, чему мы, зрители «Броненосца», должны быть только благодарны.
Главными гнёздами ордена стали два адреса.
Квартира художника Никитина на Арбате, 57 (бывший кабинет уехавших за границу Лопухиных, со старинным письменным столом и креслами под красное дерево) и Музей Кропоткина в Штатном переулке, где анархическую секцию вёл Солонович.
По воскресеньям у Никитиных собиралось общество, читали Блока и Гумилёва, слушали доклады о Врубеле и Атлантиде, музицировали и пили чай. Пианистка Ирина Покровская, чьи показания потом легли в дело, описала эти вечера сухо и точно:
«Окраска вечеров носила характер литературно-художественно-мистический и не соответствовала современности».
Вот за это «несоответствие современности» в конце концов и взяли.
Сам обряд посвящения был трогательно прост. Старший рыцарь брал в руку белую розу, рассказывал новичку легенду о жрецах Древнего Египта, а затем слегка ударял его ладонью по плечу, будто плашмя мечом, как в старину.
— Будь мужествен, ибо путь твой полон препятствий, — говорил посвящающий, протягивая розу. — Главное же помощь близким и свершение добра.
Новичок, если соглашался, отвечал коротко.
— От мрака к свету.
Так описывал ритуал на допросе один из посвящённых, Шишко. Ни лат, ни белых плащей с алым крестом тут не водилось, только роза да голубая восьмиконечная звезда (знак, который сами рыцари толковали кто во что горазд). Младшие складывали на груди руки крест-накрест, старшие клали ладонь на пояс, словно придерживая отсутствующий меч. И каждый отчислял в орденскую казну процент-полтора от жалованья.
Что же тянуло сюда образованных, ироничных людей?
Манил их целый мир легенд. Карелин, а после него Солонович разворачивали перед слушателями головокружительную картину мироздания, где жили бесконечные космосы, Золотая Лестница миров, по ступеням которой душа восходила к свету, Эоны-посредники, несущие любовь, и лярвы, тёмные «животные мглы», нашёптывавшие человеку, что надо брать от жизни всё, а на остальных наплевать.
В этих лярвах, проповедниках вседозволенности, чекисты со своим чутьём не зря узнали кое-что знакомое. А над всем царил демиург Иальдобаоф, слепой творец несовершенного мира и воплощение властолюбия. Солонович и писал об этом без обиняков, поминая в одном ряду Торквемаду, Лойолу да Ленина с Марксом как фанатиков власти.
Вот тут, читатель, и кроется разгадка, как я её понимаю.
Страна вокруг рушила храмы и сгоняла мужиков в колхозы, церковь была разгромлена, вера у многих отнята, а взамен предлагали «экономический материализм» с его голодом да классовой борьбой. Рыцарство же возвращало человеку драгоценное чувство, что он не винтик, что душа его движется «в мирах и веках» своим путём и никакой воронок этого пути не оборвёт.
«Содержание легенд мне не по силам передать, оно туманно, путано, сложно», — признавался на допросе Завадский.
А художник Никитин объяснял проще, мол, рыцарь нынче должен являть те же качества, что и средневековый, только уже в делах духовных.
Собирались рыцари и по будням, и по праздникам. Жена одного из них, Елена Поль, запомнила рождественский ужин: «Мы сидели за круглым столом, в середине которого стояла чаша с вином, накрытая белым покровом с чёрным крестом. На столе лежало Евангелие, заложенное голубой лентой».
Заканчивался вечер тихим пением гимна архангелу Михаилу. Согласитесь, для государства диктатуры пролетариата картинка диковатая.
После ухода Карелина в марте 1926 года орден возглавил Алексей Александрович Солонович, доцент того же Бауманского училища, математик и поэт, блестящий лектор, от которого аудитория впадала в восторг (хотя враги ехидно замечали, что наутро никто не мог вспомнить, о чём, собственно, была речь). Солонович превратил туманные предания в стройное учение мистического анархизма и резал правду-матку с кафедры так, что я и сам дивлюсь, как его не взяли раньше.
«Глупо и преступно, — говорил он, — менять счастье реальных людей на весьма проблематическое счастье людей нереальных». Под «нереальными» подразумевались будущие поколения, ради которых ломали хребет поколениям живым.
Почему же не трогали так долго?
Пока был жив Карелин с его связями (вплоть до секретаря ЦИК СССР Енукидзе), орден прикрывала тень самого Кропоткина и репутация анархистов как попутчиков революции. Музей считался общественной организацией, легенды сами по себе закона не нарушали, а у ОГПУ хватало дел поважнее, вроде троцкистов да «вредителей».
Передышка вышла недолгой.
К началу 1930-х разогнали Академию художественных наук, началась травля старой интеллигенции, а осенью 1930-го дошла очередь и до рыцарей, и тут уж не церемонились. Обвинительное заключение составил помощник начальника отделения Секретного отдела Кирре, и звучало оно феерически.
Орден, по версии следствия, ставил целью «борьбу с соввластью как властью Иальдобаофа» и установление анархического строя путём вредительства на колхозном фронте. Серьёзнее всего выглядело то, что московские рыцари ходили в Музей Кропоткина и устраивали платные вечера в пользу ссыльных анархистов. За это да за работу Солоновича о Бакунине и шили 58-ю статью.
Был среди арестованных некий Ладыженский, искатель чудес, мечтавший «развить в себе тайные силы». Ещё в мае 1930-го он встретился с тамплиером Проферансовым и попросил приобщить его к сокровенному знанию. Тот развёл руками.
— Мы стараемся перевоспитать человека на принципах первоначального христианства. Ты же просишь чуда, а у нас чудес нет.
Разочарованный Ладыженский в пересыльной камере Бутырки наговорил следователям с три короба и подвёл итог, который и стал приговором всему делу: «Организация Ордена тамплиеров является делом рук этих лиц и никакого существенного значения не имеет, кроме как средство для проповеди анархизма среди масс».
Сам же Солонович на допросах держался твёрдо как кремень.
— Будете называть имена? — следователь придвинул протокол.
Солонович усмехнулся, отодвинул лист.
— Принципиально отказываюсь.
Имён он так и не выдал, и в протоколах раз за разом мелькало это упрямое слово.
Чем же всё кончилось?
Солоновича отправили в политизолятор, после в нарымскую ссылку, в село Каргасок. Там в январе 1937-го его взяли снова, он объявил голодовку и через полтора месяца его не стало в новосибирской тюремной больнице «при явлениях нарастающей слабости сердечной деятельности» (так записали врачи, не указав настоящей причины).
С женой его Агнией в Москве тем же летом расправились, сын Сергей прошёл лагеря. Поэт Аренский сложил голову на Колыме за несколько месяцев до конца срока. Художник Никитин не вернулся из лагерного лазарета Канска. Смышляева "спасло" сердце — оно не выдержало в тридцать шестом, не дождавшись ареста. А вот Завадскому повезло, за него вступились Енукидзе и сам Станиславский, и режиссёр уцелел, дожив до славы и Сталинских премий.
Реабилитировали рыцарей «Ордена Света» только в 1975 году. В справке сухо отмечено, что виновным себя никто не признал, а доказательств вины следствие так и не собрало.
Голубая восьмиконечная звезда против воронка не выстояла, а легенды устояли, и кое-кто переписывал их по тетрадкам и в ссылке, и в лагере, пока хватало сил держать карандаш.