Дед Илья жил в глухой деревне, на самом верху реки. Дальше — только тайга, болота да перевалы. Деревня умирала: зимой четыре двора, летом — семь, с дачниками. Изба у Ильи стояла на взгорке, смотрела окнами на закат. Крепкая ещё изба, листвяк на века рублен. Во дворе — собака Пыж, лодка на козлах, сеть на плетне. Порядок.
Внучку звали Катя. Двадцать семь лет, Сыктывкар, офис, менеджер по персоналу. Жила одна, снимала студию. Последние полгода — плохо: не спала, не ела, в зеркало не смотрелась. Врачи сказали: депрессия, тревожное расстройство, выгорание. Прописали колесо таблеток. Психолог посоветовала «сменить обстановку» и «побыть в тишине».
Мать позвонила Илье.
— Пап, Катя совсем плохая. Можно она к тебе на месяц? Воздух, природа…
— Пусть едет, — сказал Илья. — Воздуха хватит.
Катя вышла из автобуса на трассе, а там Илья — на «буханке» старой, борода седая до груди, глаза светлые, острые. Обнял неуклюже, за плечо потрепал.
— Ну, городские, дошли, значит, до ручки. Садись.
По кочкам, по гатям, через ручьи — сорок минут тряски. Катя молчала, прижимала к груди рюкзак с таблетками.
Дома Илья налил чаю с мятой. Потом сел напротив, закурил, посмотрел долгим взглядом.
— Рассказывай.
И она рассказала. Путано, много, со слезами. Про офис, про начальника-абьюзера, про бессонницу, про таблетки, про психолога Веру Ивановну, которая говорит: «Вы должны принять себя». А сама Катя не понимает — как это, принять себя, если сама себе противна.
Илья слушал молча. Дым от папиросы поднимался к потолку.
— Таблетки пьёшь?
— Пью.
— Помогают?
Катя замялась.
— Ну… наверное. Без них совсем плохо.
Илья встал, снял с гвоздя старую телогрейку, бросил ей.
— Завтра в пять подъём. Пойдём на покос.
— Дед, я не могу в пять. Я вообще сплю до обеда. И сил нет.
— Силы придут. — Илья погасил папиросу. — Ты тут не в санатории. Тут сенокос. Лишних рук нет.
В пять утра — темень ещё, туман по грудь. Пыж залаял. Илья уже на ногах: каша гречневая, чай крепкий, в термос — отвар шиповника, горький до скул.
Катя выползла завёрнутая в одеяло. Глаза — щёлки. Илья молча поставил перед ней тарелку.
— Ешь. Потом поговорим о твоей дипрессии.
Тряслись в лодке по реке. Катя клевала носом, чуть за борт не выпала. Илья толкал её локтем:
— Гляди! Утка с выводком. Видишь, как малого прикрывает?
— Вижу… А зачем мне утка?
— А психолог твоя зачем? Утка хоть настоящая.
Коса у Кати не шла. То в землю воткнёт, то мимо травы махнёт, то по ноге себя чиркнет. Илья подошёл, поправил руки:
— Не руби, — сказал тихо. — Трава не враг. Ты её не наказываешь. Ты ей помогаешь лечь. Поняла?
Катя кивнула. Снова махнула — на этот раз ровно. Трава легла покорно.
Через час спина горела огнём. Ещё через час — руки дрожали. Катя глотала комаров, пот заливал глаза. Хотелось упасть в траву и заплакать.
Но дед не останавливался — и она не могла.
В полдень Илья скомандовал привал. Сели на поваленную сосну. Достал хлеб, сало, варёные яйца. Катя не помнила, когда так ела — чтоб с жадностью звериной, чтоб крошки по бороде.
— Дед, я устала, — сказала она с набитым ртом. — Я так устала, что даже думать не могу.
— Ну и слава богу, — ответил Илья. — А то надумала себе дипрессию.
— Её не надумывают. Это химия в мозгу. Серотонин.
— Где?
— Что — где?
— Серото… этот твой. В мозгу где?
Катя показала пальцем на затылок.
Илья покачал головой. Потом показал на небо, на реку внизу, на скошенный луг, на дальние синие перевалы.
— А тут у тебя что? Утки нет. Реки нет. Ветра нет. Всё в голове носишь, а голове тяжело. Она ж не для того, чтоб всё на себе тащить. Думать надо по делу. А тревогу гонять по кругу — только сердце садить.
Катя хотела возразить — но не смогла. Потому что спину ломило, руки гудели, и все тревоги отступили куда-то за край сознания. Там, за краем, была только простая звериная радость: тело живое, солнце греет, сало сладкое.
Вечером — баня. Илья топил по-чёрному. Дым ел глаза, но запах — берёзовый, смоляной, вековой. Катя сидела на полке, через маленькое оконце смотрела, как сгущаются сумерки над рекой.
Илья поддал парку. Веник прошёлся по спине — не больно, а певуче.
— Дед, — сказала Катя из пара. — А у тебя самого тоска бывает?
Илья помолчал.
— Бывает. Когда лодку весной во льду проворонил — была тоска. Когда Пыж на медведя нарвался, думал — не выживет. Когда бабка твоя помирала. Вот это тоска. Это правильная тоска. А которая без причины — это дурость. Просто сил много, а дела нет. Сил много — их в работу надо. В лес, в покос, в дрова. Тогда душа занята и тосковать ей некогда.
— А если не помогает?
— Значит, плохо работал. — Илья хлестнул её веником, уже крепче. — Давай, ополаскивайся. Завтра опять в пять.
На третий день Катя проснулась в четыре — сама. Без будильника. Лежала, слушала: где-то далеко куковала кукушка, Пыж брякал цепью в будке, половицы скрипели под шагами деда.
Вышла на крыльцо. Туман, как в первый день. Только теперь она видела не туман — а слои: нижний, молочный, над рекой; средний, прозрачный; верхний, уже золотой от поднимающегося солнца.
Илья вышел следом, встал рядом.
— Ну, как спина?
— Болит.
— Это хорошо. Это тело. Теперь у тебя настоящая боль есть, не придуманная. — Он закурил. — Таблетки свои пила?
Катя вдруг поняла, что забыла. Второй день уже забывает. Они лежали в рюкзаке, на дне, под тенниской. Не вспомнила.
— Забыла, — сказала она и сама удивилась.
Илья кивнул. Ничего не добавил.
Через неделю Катя косила вровень с дедом. Не хуже — нет, куда там! — но уже не мешала. Трава ложилась ровно. Комаров она перестала замечать. Вечерами, после бани, сидели с Ильёй на крыльце и молчали. И это молчание было полнее любых разговоров с психологом.
Перед отъездом она собрала вещи. Таблетки пересчитала — почти вся пачка целая. Подумала. Высыпала в ведро.
— Деда, а что я в городе скажу? Ну, этому… психологу.
Илья нахмурился.
— Ничего не говори. Много болтаешь — сила уходит. Ты сюда больная приехала, а уезжаешь живая. Они там, в городе, всё словами лечат. А слова — они лёгкие. Трава — тяжёлая. Тяжёлое лечит. Лёгкое — калечит. Вот так и скажи. Если спросят.
Катя обняла его. Заплакала — на этот раз светло, не стыдясь.
— Я весной приеду, дед. На ледоход.
— Приедь. — Илья погладил её по голове. — Только без дипрессии. С дипрессией не пущу.
В городе Катя вышла на работу. Начальник-абьюзер за неделю понял: что-то сломалось. Она больше не дрожала, не извинялась, не плакала в туалете. Смотрела в глаза и говорила ровно: «Нет». И он отступил. Потому что настоящая сила — она не из таблеток растёт. Она из травы растёт, из речного тумана, из натруженной спины.
А психологу Вере Ивановне Катя сказала:
— Знаете, Вера Ивановна… У вас в городе депрессия, а у нас — сенокос. Не обижайтесь.
И больше не пришла.
В декабре Илье пришла посылка. В коробке — новые сапоги, тёплые, охотничьи, и записка: «Деда, спасибо. Я живая. Катя».
Илья надел сапоги, прошёлся по снегу, проверил дрова. Пыж бежал рядом, вилял хвостом.
— Хорошие сапоги, — сказал Илья собаке. — Живая, значит. Ну и ладно.
Смеркалось. Над тайгой загоралась первая звезда. Где-то далеко, за сотни километров, Катя смотрела в окно своей студии и тоже видела эту звезду.
И обоим было хорошо.