Сохранилось описание одного прибора, который и сегодня смотрится реквизитом из фантастического фильма: алюминиевый шлем оригинальной конструкции, медная проволока, матовый экран. Смастерил его в 1911 году недоучившийся медик Александр Барченко и был совершенно убеждён, что с помощью этой штуки два человека смогут читать мысли друг друга на расстоянии.
Самое удивительное, что у него, по его же словам, получилось.
Кто же он был такой, этот доктор со шлемами?
Однокурсники по медицинскому факультету знали Сашу Барченко как человека несерьёзного. Он гадал по рукам, зачитывался книжицами о тайнах Тибета и писал приключенческие рассказы для журналов, этим, к слову, и кормился, потому что научными изысканиями в те годы сыт не будешь.
Родился он в 1881 году в Ельце, в семье нотариуса окружного суда, медицине учился сперва в Казани, потом в Юрьеве, и где-то там, между анатомическим театром и студенческой вольницей, повстречал профессора Кривцова, который перевернул ему голову рассказами о тайной стране мудрецов в горах Тибета.
«Рассказ Кривцова явился первым толчком, направившим моё мышление на путь исканий», — признается Барченко много позже, уже на допросе у следователя НКВД.
А пока в ход шли хиромантия, оккультные брошюры и твёрдое желание изловить человеческую мысль на крючок. По его же признанию, в те годы он, «начитавшись пособий, занимался хиромантией — гадал по рукам».
Идея, которая завладела молодым доктором, по нынешним временам звучит дико, а по тогдашним сходила почти за науку. На рубеже веков, после рентгеновских лучей и радия, публику охватила настоящая лучевая лихорадка, и всем чудилось, что природа битком набита невидимыми излучениями, только руку протяни. И руку протянули.
Французский физик из города Нанси, Рене Блондло, в 1903 году объявил об открытии особых «N-лучей», которые будто бы испускает всё на свете, от раскалённого металла до человеческого мозга. Открытие гремело по Европе, покуда американец Роберт Вуд не приехал к Блондло и тайком не вытащил из прибора алюминиевую призму, без которой никаких лучей быть не могло.
Ассистент, не заметив подвоха, бодро продолжал «видеть» несуществующее свечение (вот вам и весь секрет лучевой лихорадки, человек видит лишь то, что желает увидеть). Барченко эта конфузная история, похоже, не смутила. Раз мозг излучает N-лучи, рассуждал он, значит, мозг работает как радиостанция, то есть и приёмник, и передатчик.
«Только этим, — уверял доктор, — можно объяснить такие явления, как гипноз, телепатия, коллективное внушение». А коли так, лучи надобно ловить приборами.
Тут-то и появились на свет знаменитые шлемы. Уж простите за подробность, читатель, но головы добровольцам брили наголо, для чистоты контакта, вроде того как сегодня бреют грудь перед кардиограммой. Дальше начиналось самое занятное. Представьте себе картину: в двух соседних комнатах сидят двое мужчин, обритые до блеска, на головах поблёскивают алюминиевые колпаки, соединённые медной проволокой, протянутой сквозь стену.
— Один из вас передаёт, другой принимает, — наставлял Барченко, поправляя проволоку. — Сосредоточьтесь на экране и ни о чём постороннем не думайте. Ну, с богом.
Бритый «принимающий» косился на свой колпак с явным сомнением, но перечить доктору не смел. Сам принцип Барченко изложил в журнальной статье 1911 года без тени сомнения: «Приложите к голове испытуемого медную пластинку, — писал он, — а проволоку от неё проведите в другую, тёмную комнату к такому же диску над экраном. Экран будет светиться всякий раз, когда испытуемый проделает свои мозговые упражнения».
Звучит как руководство для домашних чародеев, но автор, как-никак, просидел не один год на медицинском факультете и относился к делу серьёзнее некуда. К слову, шлем был не первой его поделкой: ещё раньше он городил из стеклянного колпака, шёлковой нити и соломинки хитрую вертушку, которую, по уверению изобретателя, можно было повернуть одним сосредоточенным взглядом.
И что же показали опыты?
А вот здесь и кроется причина, по которой над Барченко не спешили смеяться. По его отчётам, с изображениями реципиент попадал в цель почти стопроцентно. Стоило индуктору задумать круг, как напарник за стеной выводил точно такой же. А вот со словами выходила незадача, тут ошибки сыпались одна за другой. Причём доктор подметил странную закономерность. Хуже всего «передавались» слова с шипящими и глухими согласными. Бывало, загадывали, к примеру, «самовар» — слово долетало без помех, а на чём-нибудь шипящем связь рвалась (объяснить это с точки зрения физики, я полагаю, не возьмётся никто и поныне).
Откуда же брались удачные угадывания? Скорее всего, оттуда же, откуда бралось «свечение» у бедняги Блондло, то есть из неосознанных подсказок и желания угодить уважаемому экспериментатору. Но Барченко видел в этих цифрах подтверждение своей правоты.
А раз уверовал доктор в свою правоту, отправился он с докладом туда, где подобными вещами занимались всерьёз. В Петрограде с 1918 года работал Институт по изучению мозга и психической деятельности, а заправлял им сам Владимир Михайлович Бехтерев, академик и светило, человек, которого дважды звали к постели тяжело хворавшего Ленина. Бехтерев и сам ставил опыты по передаче мыслей (правда, больше на дрессированных собаках циркача Дурова, но это уже совсем другая история). Услыхав Барченко, академик не отмахнулся.
— Это, голубчик, надобно продолжать, — сказал он, сняв пенсне и потерев переносицу.
Зимой 1920 года он и провёл вчерашнего гадателя по рукам в члены Учёной конференции института. Уж кто-кто, а Бехтерев был не из тех, кого легко обвести вокруг пальца, и одобрение его дорогого стоило.
И тут, читатель, в истории случился поворот, ради которого, признаться, её и стоит рассказывать. Чем дальше, тем меньше занимали Барченко приборы и тем больше манили его древние тайны. Те мудрецы из Тибета, о которых когда-то наплёл ему профессор Кривцов, не давали покоя.
Бехтерев, видя такой интерес к Северу и его шаманам, командировал доктора в Лапландию изучать загадочную «арктическую истерию» у лопарей. Вернулся оттуда Барченко уже скорее искателем Гипербореи (северной страны древних знаний, будто бы сгинувшей в незапамятном потопе), нежели трезвым физиологом.
Ещё в статье «Душа природы», вышедшей в том же 1911 году, между строк об N-лучах проскальзывала заветная мысль о том, что «человечество уже переживало сотни тысяч лет назад степень культуры не ниже нашей». Вот куда клонило доктора с самого начала.
А ведь приглядываться к Барченко власти начали загодя. Уже в сводках ВЧК за 1918–1919 годы поминается «профессор», который «занимается изысканиями в области древней науки» и водит знакомство с подозрительными людьми. А осенью 1918-го, в ту тревожную пору, доктора и вовсе вызвали в Петроградскую ЧК (а это, согласитесь, повод поседеть за одну ночь). За столом сидели несколько чекистов.
— На вас, гражданин Барченко, поступил донос, — один из них постучал пальцем по бумаге. — Пишут про антисоветские разговорчики.
Барченко похолодел, но чекист вдруг отодвинул бумагу в сторону.
— Не верим мы доносу. А лекции ваши про древние науки послушать дозволите?
И ведь ходили потом, конспектировали. Как пересказывает эту сцену Олег Шишкин в «Битве за Гималаи», доносу хода не дали, зато доктора приметили, и приметили накрепко.
Дальше пошло веселее. В 1924 году к Барченко проявил интерес сам начальник Спецотдела ОГПУ Глеб Бокий. Покорила его всё та же мысль доктора о мозге как идеальном подобии радиоаппарата, из которого при должном умении можно вычитывать чужие секреты. Карл Маркс, говорят, называл человеческий мозг самой неприступной крепостью на земле; вот эту крепость Бокий и вознамерился взять руками Барченко. Доктора зачислили в чекисты, выделили лабораторию нейроэнергетики и стали подавать к подъезду лакированный «паккард».
Гадатель по рукам обернулся секретным сотрудником, которого иные сослуживцы (доктор щеголял в кожанке) принимали за крупный чин с Лубянки.
Чем всё это кончилось, догадаться нетрудно.
В мае 1937-го за Барченко пришли. Военная коллегия Верховного суда приговорила его к высшей мере как главу масонской организации с уютным названием «Единое трудовое братство» и заодно английского шпиона. 25 апреля 1938 года Барченко не стало.
Главный труд доктора, рукопись с длинным названием «Введение в методику экспериментальных воздействий энергополя», сгинул в недрах Лубянки годом позже.
Вот такая судьба. Человек, четверть века бившийся над тем, чтобы читать чужие мысли на расстоянии, не сумел прочесть собственного ближайшего будущего. А алюминиевые шлемы его, говорят, и поныне паяют по гаражам неугомонные энтузиасты; объявился такой умелец даже где-то в Латинской Америке, ловит ими мозговые лучи. Авось поймает.