Сижу я как-то у нашей Нины Васильевны в горнице. За окном зябко, ноябрьский ветер гоняет по двору прелые яблоневые листья, царапает голыми ветками стекло. А в доме у неё хорошо, натоплено. Пахнет печёными антоновскими яблоками да старой бумагой от книжек, что рядами стоят в шкафу.
В печке поленья потрескивают, отдавая жар старым кирпичам, ходики на стене отмеряют время. Сижу я, привычно достаю из своей старой потёртой сумки тонометр, а сама на Нину Васильевну посматриваю.
Сдала наша учительница. Угасала она этой осенью тихо, как свечка, у которой воск к концу подходит. Лежала поверх стёганого одеяла, и только тонкие, прозрачные запястья выдавали, как мало в ней осталось сил. Но глаза всё такие же — строгие, ясные. Смотрит на меня, пока я трубку слушаю, а сама поверх моего плеча на окно поглядывает. Там, на подоконнике, среди герани, стояла смешная деревянная птичка. Грубоватая поделка, ножом вырезанная, но с таким норовом вздёрнутым клювиком, будто вот-вот запоёт.
И вот, когда я манжету сняла, Нина Васильевна вдруг руку мою перехватила. Пальцы у неё холодные, сухие.
— Степановна, — говорит, а голос тихий-тихий, как шелест страниц. — Найди мне Витю. Витю Соколова. Пусть приедет.
Я так и замерла.
— Нинушка, — отвечаю, поправляя ей подушку. — Какого ж Витю? Соколова-то? Так он уж лет двадцать как в городе, уехал и носа не кажет. Да и зачем он тебе сдался на ночь глядя?
А она отвернулась к стене, только плечи под платком дрогнули.
— Надо, — выдохнула она. — Попрощаться надо. Только ему не говори, что... просто скажи — Нина Васильевна зовёт.
Вышла я на крыльцо, кутнулась в шаль. А воспоминания так и нахлынули. Ох, милые мои, кто ж в нашей деревне Витьку Соколова не помнит! Бедовый был пацан, волчонок настоящий. Мать у него пила страшно, отца сроду не было. Витька то окна в сельсовете побьёт, то с председательским сыном подерется так, что у обоих рубахи в клочья. Учился он кое-как, на уроках всё время что-то ножиком под партой строгал.
Да только однажды дошло до края. Украли в учительской деньги на ремонт крыши. И все, понятное дело, на Витьку пальцем ткнули. Директор тогда бушевал, милицию вызвал. Сказал — всё, в колонию пойдёт паршивец, не место ему среди нормальных детей. Витька стоял в коридоре, прижавшись спиной к крашеной стене. Лицо бледное, зубы сцепил, молчит.
И тут наша Нина Васильевна, маленькая, худенькая, вышла вперёд. Встала между директором и Витькой, как стена.
— Не брал он, — говорит она тогда твёрдо. — Я ручаюсь. Если надо — из своего жалованья за крышу отдам. А мальчишку ломать не позволю.
И не позволила. Отстояла. А деньги те потом нашлись — завхоз спьяну куда-то засунул. Витька тогда после уроков к ней подошёл, молча сунул на стол ту самую деревянную птичку и убежал. С тех пор за ум взялся. После школы в ПТУ уехал, на столяра выучился. И пропал, затерялся в городских джунглях.
Но где там! Раз просит человек — надо делать.
Нашла я номер его через племянницу свою, дозвонилась. Гудки шли долго. Потом в трубке хрипловатый, густой мужской голос:
Да. Слушаю.
— Виктор? — спрашиваю. — Это из деревни звонят. Степановна, фельдшер. Нина Васильевна зовёт тебя. Приехать бы надо, Витя. Плоха она.
Он помолчал. Долго молчал, я уж думала, связь оборвалась. А потом коротко бросил: — Буду.
Приехал он на следующий день, к вечеру. ПАЗик наш у околицы фыркнул, выплюнул пассажиров и укатил. Смотрю в окно медпункта — идёт. Здоровый мужик, плечистый, в тёплой рабочей куртке. Поседел рано. Подошёл к калитке Нины Васильевны, остановился. Стоял минут пять, курил, всё на крылечко смотрел. Потом шапку снял, скомкал в руках и вошёл.
Я следом поспешила — всё-таки мне проверить больную надо было.
Захожу в горницу тихо, чтоб не потревожить. А Витя сидит на табуретке возле её кровати. Спина ссутулилась, огромные свои руки с узловатыми пальцами на колени положил. И так мне вдруг сделалось горько от этой картины, что я у порога замерла.
Нина Васильевна глаза открыла. Улыбнулась краешками губ.
— Приехал, — шепчет. — А я боялась, не успеешь.
Витя наклонился к ней. Руки у него тяжёлые, мозолистые, а он так осторожно, так бережно её прозрачное запястье накрыл, словно боялся сломать.
— Как же не приехать, Нина Васильевна, — голос у него глухой, словно простуженный. — Я же... Я всё помню.
— Инструмент-то свой не забросил? — она на птичку деревянную покосилась.
— Не забросил. Своя мастерская у меня теперь. Мебель делаю, детям игрушки режу из дерева.
Он замолчал.
Нина Васильевна вздохнула легко-легко, и глаза закрыла. Лицо у неё стало вдруг таким спокойным, умиротворённым, будто все заботы разом отступили. Витя посидел ещё с полчаса. Я не мешала. Потом он встал, подошёл к окну, взял деревянную птичку. Провёл большим пальцем по вздёрнутому клювику.
К утру нашей учительницы не стало. Ушла она тихо, во сне, никого не тревожа.
Схоронили Нину Васильевну на сельском кладбище, под старыми берёзами. Деревня у нас маленькая, все пришли. Витя тоже был. Стоял в стороне, в землю смотрел. А на следующий день я рано утром в медпункт пошла. Прохожу мимо нашей школы, что давно ремонта просила, и слышу стук. Ровный такой, уверенный.
Подхожу ближе — а это Витя. Разложил свои инструменты на стылой земле. Снял старые, сгнившие доски со школьного крыльца, новые подгоняет. Рубанок в его руках так и ходит, стружка золотистая на ноябрьский снег летит. Пахнет свежим деревом, смолой да морозцем.
— Бог в помощь, Виктор, — говорю я, останавливаясь у плетня.
Он голову поднял. Вытер лоб тыльной стороной ладони. На подоконнике первого этажа, прямо над тем местом, где он работал, стояла деревянная птичка.
— Спасибо, Степановна, — ответил он тихо. — Крыльцо совсем прохудилось. Как же дети весной бегать будут? Споткнутся ведь.
Он снова взялся за рубанок. А я смотрела на эти сильные, рабочие руки, на золотые стружки под его ногами, и на душе у меня почему-то становилось так светло и спокойно. Знаете, как оно бывает? Уйдёт человек, а свет от него останется. Не в громких речах, не в памятниках. А вот в таких деревянных птичках да в новом школьном крылечке. В спасённой когда-то мальчишеской душе, которая не озлобилась, а научилась создавать тепло.
А вы как считаете, дорогие мои? Бывает ли добро по-настоящему забытым, или оно всегда прорастает, даже если ждать приходится целую жизнь?
Сегодня еще одну и всё. Ближе к вечеру опубликую! А пока поставьте лайки и напишите комментарий!