Бумажку с направлением на операцию Диана держала в руках как чужую.
Кардиолог, Виктор Семёнович, мужчина лет пятидесяти в несвежем халате, говорил ровно, без лишних интонаций. Дескать, состояние компенсированное, но нестабильное. Следующий срыв ритма может дать осложнения. Операция нужна была ещё полгода назад, когда она впервые пришла с жалобами. А сейчас уже срочно. Платная, в кардиоцентре, либо по очереди через Госуслуги, только очередь сейчас четыре месяца, это если повезёт.
— Вы понимаете, да? — спросил он, глядя поверх очков.
Диана кивнула. Поднялась. Вышла в коридор, где пахло антисептиком и чуть — старыми куртками. Осень в Тюмени наступила рано. За окном в октябре уже было по-зимнему серо.
Она стояла с бумажкой у регистратуры и думала, что надо купить хлеб. Почему-то именно про хлеб.
Дома Вадим работал за ноутбуком. Он всегда так, пиджак на спинке кресла, гарнитура на шее, вид занятой, важный. Диана поставила сумку. Сказала, что зашла к врачу.
— Ну и?
— Срочная операция. Врач говорит, нельзя ждать. — Она положила листок на стол рядом с его клавиатурой. — Вот.
Вадим глянул. Не взял.
— Сколько стоит?
— Там есть вариант с очередью. Но это четыре месяца.
— Ну и жди.
Диана помолчала. Потом сказала, что врач объяснил: при таком ритме четыре месяца, это риск. Что платная стоит около трёхсот, плюс реабилитация.
— Дианк, ну у нас нет таких денег. — Вадим снял гарнитуру. — И потом — у нас в стране бесплатная медицина. Врачи всегда запугивают, это работа такая, чтобы люди платили. Подождёшь очереди, всё нормально будет.
— Вад, он не пугает. У меня документы есть, я могу дать прочитать.
— Да я верю, что ты не выдумала. Просто они всегда так говорят: срочно, срочно. Все живут как-то.
Он снова надел гарнитуру. Диана убрала листок.
Через два дня она попробовала снова, вечером, когда он был в хорошем настроении, после ужина. Спросила, может, всё-таки взять кредит. Вадим поморщился.
— Слушай, Диан, у нас кредит на машину ещё не закрыт. И ставка сейчас такая, что брать ещё один — чистое безумие. — Он отложил телефон. — А ты маме своей говорила? Она ж одна, пенсию получает, откладывает наверное.
Диана не ответила.
— Ну что? Она же мать твоя. Логично ведь — ты заболела, ей это не всё равно.
— Вадим. — Она смотрела на него. — Это ты мой муж. Не она.
Он пожал плечами. Не зло, как-то вот так, просто пожал.
Диана встала, пошла на кухню. Открыла воду. Стояла над раковиной и слушала, как вода течёт в трубу.
Потом записалась через Госуслуги. В очередь. Четыре месяца. Точнее, ей сказали, может, три с половиной, если будут места.
Она не говорила маме. Галина Петровна жила на другом конце города, звонила по воскресеньям, волновалась по пустякам. Не нужно было её нагружать. Диана как-то справится.
Октябрь прошёл. В ноябре на работе навалился квартальный отчёт. В строительной компании, где она работала бухгалтером третий год, осень всегда была горячей. Начальник нервничал, подрядчики задерживали документы, Диана засиживалась до восьми, иногда до десяти. Вадим к тому времени ужинал без неё. Когда она приходила домой, он уже спал или смотрел что-то в телефоне.
В один из вечеров она поняла, что не может нормально дышать, когда поднимается по лестнице на второй этаж. Остановилась на площадке. Подождала. Прошло.
В конце ноября во вторник, во втором часу дня, она потеряла сознание прямо за рабочим столом.
Очнулась уже в скорой. Потом в коридоре приёмного покоя. Кто-то держал её за руку, медсестра, незнакомая. Вызвали маму. Точнее, нашли маму в её телефоне, она сама оказалась первой в списке контактов, «Мама».
Галина Петровна приехала через сорок минут. Диана уже лежала в палате с капельницей. Мать вошла, увидела дочь, и не сказала ни слова. Просто взяла стул, придвинула к кровати и села рядом.
Вадим написал в Телеграме: «Как ты там? Держись, я за тебя». Потом написал ещё раз, вечером: «У меня встреча с клиентами до девяти, не успею сегодня. Завтра заеду.» Завтра не заехал.
Диана лежала и слушала, как мать разговаривает с медсестрой в коридоре, спокойно, спрашивала про анализы, про назначения, просила объяснить. Галина Петровна работала раньше нормировщиком на заводе. Привыкла выяснять, что к чему.
На четвёртый день в палату зашёл лечащий врач, молодой, рыжий, в очках.
— Диана Сергеевна, у меня для вас хорошие новости. — Он посмотрел в планшет. — Операция — в пятницу следующей недели. Место освободилось в связи с отказом пациента. Галина Петровна вчера всё оформила и внесла депозит.
Диана не сразу поняла.
— Какой депозит?
— По платной программе. Ваша мама — Галина Петровна Серёгина — всё подписала вчера. Вы не знали?
Галина Петровна пришла через час. Принесла шоколадки, три штуки, зачем-то три, положила на тумбочку. Диана смотрела на неё.
— Мам.
— Что?
— Это правда?
Мать поправила одеяло. Не ответила сразу.
— Ты откуда взяла деньги?
— Это неважно.
— Мам. Я серьёзно.
— Кредит взяла. Небольшой. — Галина Петровна говорила ровно, не поднимая глаз. — Не вздумай говорить, что не просила. Сама решила.
— Под что кредит?
Мать промолчала.
Про квартиру Диана узнала от врача, случайно, в разговоре про реабилитацию: «Ваша мама сказала, что у неё кредит под залог жилья, поэтому торопится, чтобы успеть закрыть...» Диана не дала ему договорить. Попросила подождать.
Потом долго лежала лицом к стене. За окном гудела улица. В трубах что-то позвякивало. Она слышала, как в коридоре медсестра говорит кому-то по телефону, громко, смеётся.
Операция прошла в пятницу, как и сказали. Хорошо. Рыжий врач сказал: «Всё чисто». Галина Петровна сидела в коридоре три часа. Вадим прислал сообщение в Телеграме: «Как там?»
Домой Диана вернулась через три с половиной недели. Вадим открыл дверь, точнее, дверь открылась, когда она вошла с ключом. Его в квартире не было. Часть вещей из шкафа пропала. На кухонном столе лежал листок. Не запечатан, не конверт, просто сложен вдвое.
«Диана. Я встретил другую. Всё было честно с моей стороны пока мог. Прости. Удачи тебе. В.»
Она прочитала. Положила на стол. Пошла ставить чайник.
Через час приехала мать.
— Ну что, — сказала Галина Петровна и огляделась в коридоре.
— Уехал.
Мать не спросила когда. Не спросила почему. Просто прошла на кухню, убрала Вадимову чашку в шкаф и включила чайник повторно, потому что тот уже остыл.
— Я поживу немного, — сказала она. — Пока не окрепнешь.
«Немного» растянулось до весны.
Диана нашла другую работу, поменьше стресса, зато ближе к дому. Галина Петровна ходила в магазин, варила борщ, смотрела сериалы в соседней комнате. Они никогда особо не говорили про деньги, ни про кредит, ни про залог. Диана просто каждый месяц переводила матери на карту, через банк-приложение, тихо, без обсуждений.
В марте позвонил Вадим.
— Слушай, Диан. Я тут подумал. Может, поговорим? Там не получилось, в общем. Я был неправ.
— Вадим. Нет. — Она помолчала секунду. — Счастливо тебе.
Отключилась.
Галина Петровна в это время была на кухне, заваривала чай. Она ничего не слышала, дверь была закрыта. Или слышала, но виду не показала.
— Мам, чай будешь? — спросила Диана, войдя на кухню.
— Уже налила. Садись.
Жертвовать последним ради взрослого ребёнка молча — это сила или ошибка? Я думаю, у разных людей разные ответы. Но для Дианы вопрос давно закрыт. Она просто покупает маме любимый чай в воскресенье.
Если узнали в этой истории чью-то маму, или свою, подпишитесь: здесь чужие случаи, в которых часто узнаёшь себя.