Марина стряхнула воду с зонта и вошла в лифт. В руках у нее был небольшой пакет — пара пачек творога, свежая газета и лекарства. Несмотря на то, что дарственная была подписана, Марина не могла заставить себя просто исчезнуть. Совесть и старая привычка гнали ее к бабушке через день, хотя каждый визит превращался в испытание для нервов.
Дверь открыла Людмила Степановна. Она была в домашнем халате Зинаиды Петровны, который та раньше никому не позволяла надевать.
— А, это ты, — соседка даже не улыбнулась. — Заходи, раз пришла. Только тише, Зинаида Петровна не в духе.
— Что случилось? — Марина прошла на кухню и начала выкладывать продукты.
— Да вот, пропажу обнаружили, — Людмила Степановна прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Очень неприятная история, Мариночка. Прямо-таки скандальная.
Из комнаты послышался тяжелый стук палки, и в коридоре показалась Зинаида Петровна. Лицо ее было багровым, губы дрожали.
— Пришла? — выкрикнула она, завидев внучку. — Явилась, воровка!
Марина замерла с пачкой творога в руках.
— Бабушка, ты о чем? Какая воровка?
— Не прикидывайся! — старуха шагнула ближе, угрожающе замахнувшись палкой. — Где ложки? Серебряные ложки, шесть штук, из дедового набора! Вчера в буфете лежали, в бархатной коробке. А сегодня коробка пустая!
— Бабуль, я не трогала твои ложки. Зачем они мне?
— А я откуда знаю, зачем? — Зинаида Петровна сорвалась на крик. — Может, продать решила? Обиделась, что квартира не тебе досталась, вот и решила хоть шерсти клок урвать! Людочка видела, как ты вчера у буфета крутилась, пока я в ванной была!
Марина медленно повернула голову к соседке. Людмила Степановна сделала скорбное лицо и отвела взгляд.
— Ну, я не то чтобы видела, как ты их брала, Марина... — мягко проговорила она. — Я просто заметила, что ты долго стояла у открытой дверцы. А потом, когда ты ушла, Зинаида Петровна решила чайку попить из парадного сервиза, а серебра-то и нет.
— Ты лжешь, — тихо сказала Марина. — Я вчера даже не заходила в ту комнату. Я мыла полы в коридоре и на кухне, а потом сразу ушла.
— Ах, ты еще и ее обвиняешь! — взвизгнула бабушка. — Людочка — честный человек! Она мне во всем помогает, она со мной каждую минуту! Ей мои ложки не нужны, у нее свои есть! А ты... ты всегда была жадной. Мать твоя такая же, только о деньгах и думаете!
— Бабушка, очнись! — Марина бросила творог на стол. — Зачем мне старое серебро? Я пять лет за тобой ухаживаю, я ни копейки лишней не взяла! Ты хоть раз видела, чтобы я у тебя что-то украла?
— Раньше не видела, а сейчас ты с катушек съехала! — Зинаида Петровна подошла вплотную к внучке, ее глаза горели ненавистью. — Отдавай ложки! Слышишь? Верни сейчас же, а то я полицию вызову! Пусть они твою сумку обыщут!
— Да вызывай! — Марина распахнула свою сумку и вытряхнула все содержимое на кухонный стол. — Смотри! Ищите! Ключи, кошелек, телефон, старые чеки. Где твои ложки, бабушка? Где?
Людмила Степановна подошла к куче вещей и начала брезгливо ворошить их пальцем.
— В сумке нет... — задумчиво произнесла она. — Может, в карманах пальто? Или ты их уже в ломбард за углом отнесла?
— Вы с ума сошли, — Марина начала задыхаться от несправедливости. — Бабушка, посмотри на нее! Она же тебя накручивает! Она сама могла эти ложки куда угодно деть, пока ты спала!
— Замолчи! — Зинаида Петровна ударила палкой по ножке стола. — Не смей на Людочку наговаривать! Она мне роднее дочери стала! Она за мной горшки выносит, пока ты по работам своим шляешься! Она — моя опора, а ты — змея подколодная!
— Какая опора? — Марина перешла на крик. — Она твою квартиру забрала! Ей нужны были только стены! Бабушка, неужели ты не видишь, что она тебя изолирует от всех?
— Она меня спасает от вас! — старуха схватила Марину за руку и начала толкать ее к выходу. — Пошла вон! Видеть тебя не хочу! Ворюга! Чтобы ноги твоей здесь больше не было!
— Бабушка, послушай меня...
— Вон! — Зинаида Петровна со всей силы толкнула внучку в груди. — И ключи положи! Ключи на тумбочку, живо! Это больше не твой дом! Теперь здесь Людочка хозяйка, она за порядком следит!
Марина стояла в прихожей, глядя на двух женщин. Одна — трясущаяся от ярости старуха, которой она отдала пять лет жизни. Другая — спокойная, торжествующая хищница, которая уже по-хозяйски поправляла коврик у двери.
— Хорошо, — Марина дрожащими руками сняла связку ключей с кольца и бросила их на тумбочку. — Вы этого хотели? Пожалуйста. Но помни, бабушка: когда тебе станет по-настоящему плохо, не звони мне. Зови свою «опору». Пусть она тебе и стаканы воды подает, и ложки ищет.
— И не позвоню! — крикнула вслед Зинаида Петровна. — У меня теперь есть кому позаботиться! Уходи, и чтобы я про тебя больше не слышала!
Людмила Степановна шагнула вперед и с приторной улыбкой закрыла дверь прямо перед носом Марины. Щелкнул замок. Дважды.
Марина вышла на улицу. Дождь усилился, но она даже не открыла зонт. Она шла по улице, чувствуя, как внутри что-то окончательно оборвалось. Больше не было чувства долга, не было жалости. Была только пустота и горькое осознание того, что ее предали.
Прошла неделя, потом вторая. Марина больше не приходила. Она заблокировала номера бабушки и Людмилы Степановны. Мать сначала пыталась возмущаться, хотела пойти и устроить очередной скандал, но Марина ее остановила.
— Не надо, мам. Пусть живут. Квартира уже на Люде, мы ничего не докажем. Пусть бабушка получит то, к чему так стремилась.
А в квартире на втором этаже жизнь начала меняться. В первый день после ухода Марины Людмила Степановна была само совершенство. Она приготовила вкусный обед, долго слушала жалобы Зинаиды Петровны на «неблагодарную внучку» и даже пообещала сделать в комнате генеральную уборку.
Однако на третий день все изменилось.
— Людочка, — позвала Зинаида Петровна из комнаты. — Людочка, ты бы пол протерла? А то Марина тогда разводы оставила, мне дышать тяжело от пыли.
Людмила Степановна, сидевшая на кухне с телефоном, даже не обернулась.
— Зинаида Петровна, я сейчас занята. У меня сын из другого города звонит, у него проблемы. Потрите сами, если вам так мешает.
— Как — сама? — старуха опешила, опираясь на палку в дверях. — Но ты же говорила... ты же обещала заботиться...
— Я и забочусь, — резко ответила соседка, поворачиваясь к ней. Ее лицо больше не было ласковым. — Я вам продукты приношу? Приношу. Лекарства даю? Даю. А быть вашей прислугой я не подписывалась. У меня своя жизнь есть, свои дела.
— Но Людочка... я же квартиру тебе...
— Квартира — это компенсация за мои нервы, — отрезала Людмила Степановна. — И вообще, Зинаида Петровна, вы бы потише были. У меня голова от вашего ворчания пухнет. Идите в свою комнату и телевизор посмотрите.
Зинаида Петровна молча вернулась на диван. Ей стало не по себе. Она посмотрела на буфет, где раньше лежали серебряные ложки. Она ведь знала, что Марина их не брала. Ложки нашлись в тот же вечер — они лежали под грудой тряпок в кладовке, куда их подбросила Люда, но признаться в этом соседка не спешила, а сама Зинаида Петровна побоялась об этом сказать.
Через неделю Людмила Степановна перестала приходить каждый день. Она просто заносила пакет с самыми дешевыми продуктами, бросала его в прихожей и уходила.
— Люда, подожди! — кричала ей вслед старуха. — У меня кран на кухне течет! И давление сегодня утром было сто шестьдесят!
— Вызовите сантехника, — доносилось из коридора. — А от давления выпейте таблетку. Мне некогда, я на дачу уезжаю на выходные.
— На какие выходные? А я как же? — Зинаида Петровна чуть не плакала.
— А вы как-нибудь сами. Вы взрослая женщина, справитесь.
Дверь хлопала, и в квартире воцарялась мертвая тишина. Зинаида Петровна сидела в своем кресле, глядя на пыльные шторы, которые Людмила так и не перевесила. В холодильнике стоял дешевый кефир и черствый хлеб. Никакого вологодского масла, никакого бездрожжевого хлеба, который так старательно выбирала Марина.
Прошел месяц. В квартире пахло немытым полом и застарелым одиночеством. Зинаида Петровна пыталась сама помыть пол, но у нее закружилась голова, она уронила ведро, и вода залила весь коридор. Она долго сидела на полу, вытирая лужу старым полотенцем и тихо плача.
Она пробовала звонить Людмиле Степановне, но та либо не брала трубку, либо отвечала раздраженно:
— Зинаида Петровна, что вам опять нужно? Я в парикмахерской! У вас есть еда, есть свет, что вам еще? Перестаньте мне наяривать каждые пять минут, вы меня отвлекаете!
— Но мне плохо, Люда... Сердце колет...
— Выпейте валидол и ложитесь спать. Все, мне некогда.
Гудки в трубке звучали как приговор. Зинаида Петровна сидела в темноте, боясь включить лишний свет — Людмила Степановна в прошлый раз устроила скандал из-за больших счетов за электричество.
— Мариночка... — прошептала старуха, глядя на телефон. — Мариночка, солнышко...
Она набрала номер внучки, но механический голос ответил: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Марина сменила сим-карту, как и советовала ей мать, чтобы начать жизнь с чистого листа.
Зинаида Петровна посмотрела на свои руки — худые, дрожащие, с синими венами. Она вдруг поняла, что совершила нечто непоправимое. Она променяла любовь и преданность родного человека на сладкую ложь чужой женщины, которой она была нужна только до тех пор, пока чернила на дарственной не высохли.
Людмила Степановна больше не приносила пирожков. Она больше не чесала ей волосы. Она даже не заходила в комнату, когда приносила продукты. Она просто ждала. Ждала, когда квартира окончательно освободится от старой владелицы.
— Господи, что же я наделала... — Зинаида Петровна закрыла лицо руками. — Что же я наделала...
В коридоре послышался скрежет ключа. Старуха с надеждой подняла голову.
— Людочка? Это ты?
Дверь открылась, вошла Людмила Степановна. Она была в новом дорогом пальто, с новой сумкой. Она даже не сняла обувь, проходя в комнату.
— Так, Зинаида Петровна, слушайте внимательно, — сказала она деловым тоном. — Я тут подумала... Вам в этой квартире тяжело одной. Слишком много места, убираться надо. Я нашла отличный пансионат для пожилых. За городом, сосновый бор, врачи круглосуточно. Я уже внесла залог.
Зинаида Петровна почувствовала, как сердце пропустило удар.
— В пансионат? В дом престарелых, что ли?
— Зачем так грубо? — Людмила Степановна поморщилась. — Это современное заведение. Вам там будет лучше. А эту квартиру я буду сдавать, чтобы оплачивать ваше проживание там. Соглашайтесь, это лучший вариант для всех.
— Но я не хочу в пансионат! — выкрикнула старуха, вцепляясь в подлокотники кресла. — Я хочу здесь помереть, в своей кровати!
— Ну, ваши желания теперь мало кого волнуют, — Людмила Степановна холодно улыбнулась. — Собственник здесь я. Если не поедете по-хорошему, я просто вызову службу перевозки и оформлю вас принудительно. У меня есть справки от психиатров, помните? Я могу доказать, что вы не можете себя обслуживать и опасны для окружающих — кран-то вы вчера не закрыли, соседей снизу чуть не залили.
— Ты... ты чудовище... — прошептала Зинаида Петровна.
— Я реалист, — отрезала соседка. — Собирайте вещи. У вас два дня. Самое необходимое: белье, халат, фотографии. Остальное я выброшу.
Она развернулась и вышла, громко хлопнув дверью.
Зинаида Петровна осталась одна. Она смотрела на пустой сервант, на пыль по углам, которую так «редко» мыла Марина. Теперь она понимала, что та пыль была признаком жизни. А нынешняя пустота — признаком смерти.
Она доползла до тумбочки в прихожей, где лежала старая записная книжка. Дрожащими пальцами она начала листать страницы, ища номер дочери — единственный, который она еще не успела стереть из памяти.
— Оля... — прохрипела она, когда на том конце подняли трубку. — Оля, помоги мне... Она меня в дом престарелых сдает... Оля, прости меня, старую дуру...
Но в трубке была тишина. Ольга Ивановна, наученная горьким опытом, просто положила телефон на стол, не желая слушать очередные жалобы и обвинения.
Марина сидела на кровати, обложившись учебниками — решила пойти на курсы повышения квалификации, чтобы хоть как-то забить голову и не думать о том, что произошло два месяца назад. Жизнь потихоньку входила в колею, но внутри все равно зияла пустота, которую не удавалось заполнить ни работой, ни новыми знакомствами.
Тишину разорвал звонок мобильного. Марина вздрогнула, увидев на экране городской номер бабушки. Сердце пропустило удар. Она долго смотрела на мигающий дисплей, прежде чем решиться нажать на кнопку.
— Да? — тихо произнесла она.
На том конце слышалось только тяжелое, прерывистое дыхание и какой-то странный шорох.
— Марина... — голос бабушки был почти неузнаваем. Это был хриплый, едва слышный шепот. — Мариночка, это ты?
— Я, бабушка. Что случилось? Почему ты звонишь так поздно?
— Марина, деточка... помоги мне... — Зинаида Петровна всхлипнула, и этот звук полоснул Марину по сердцу. — Мне очень плохо. Я упала... не могу встать. Света нет, я в темноте...
— А где Людмила Степановна? — Марина невольно сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев. — Почему она не с тобой?
— Ее нет... — голос бабушки сорвался на плач. — Она ушла два дня назад. Сказала, что ей надоело слушать мое нытье. Сказала, что скоро приедут люди за вещами... Марина, я боюсь. Мне кажется, я умираю.
— Бабуль, только не клади трубку! Слышишь? Я сейчас приеду. Я вызову скорую прямо сейчас! Ты слышишь меня?
— Слышу... только торопись... — шепнула старуха. — Пожалуйста, торопись.
Марина вылетела из дома в одной легкой куртке, на ходу вызывая такси и набирая номер матери.
— Мама, бабушка упала! Она там одна! Людмила ее бросила!
— Как бросила? — вскрикнула Ольга Ивановна. — Она же хозяйка теперь!
— Приезжай туда, мама! Быстрее!
Когда такси затормозило у знакомого подъезда, Марина увидела, что окна на втором этаже темны. Она взлетела по лестнице и замерла перед дверью. Замки были сменены — ее старый ключ не подходил.
— Бабушка! — закричала она, колотя в дверь. — Бабушка, открой! Это я, Марина!
— Я здесь... — донеслось слабое из-за двери. — Ключи... на тумбочке... но я не могу... не могу дотянуться.
Марина в отчаянии оглянулась. На лестничную клетку вышла соседка с третьего этажа.
— Что тут за шум? Опять ваша бабка скандалит? — недовольно спросила женщина.
— Она упала! Помогите мне выбить дверь! — Марина почти плакала.
Через десять минут, когда приехала скорая и вызванные спасатели, дверь наконец поддалась. Марина первой ворвалась в квартиру. В нос ударил тяжелый запах немытого тела, лекарств и прокисшей еды. Квартира, которую она когда-то вылизывала до блеска, выглядела заброшенной.
Зинаида Петровна лежала в прихожей, скорчившись на холодном линолеуме. Она была в той же старой ночной рубашке, в которой Марина видела ее в последний раз.
— Бабуля! — Марина упала перед ней на колени. — Господи, бабушка...
Врачи скорой оттеснили девушку, начали осмотр. Зинаида Петровна открыла глаза и, увидев внучку, вцепилась в ее руку своими костлявыми пальцами.
— Не уходи... — прошептала она. — Только не уходи больше.
— Я здесь, я рядом, — Марина гладила ее по всклокоченным волосам.
— Подозрение на перелом шейки бедра и сильное обезвоживание, — сухо сказал врач. — Нужно госпитализировать. Кто поедет с нами?
— Я поеду! — твердо ответила Марина.
В этот момент в квартиру вошла Людмила Степановна. Она была в нарядном платье, пахла дорогими духами, а в руках держала папку с документами.
— А это что еще такое? — возмутилась она, увидев толпу в прихожей. — Кто вам разрешил ломать дверь? Это частная собственность!
Марина медленно встала, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость. Она подошла к соседке вплотную.
— Частная собственность? — прошипела она. — Человек двое суток лежал на полу, пока вы развлекались? Вы бросили беспомощную старуху умирать в запертой квартире!
— Я не бросала, — Людмила Степановна высокомерно вскинула подбородок. — Я имею право на отдых. Зинаида Петровна была капризна, я просто дала ей время остыть. И вообще, Марина, вам здесь делать нечего. Забирайте ее в больницу и не возвращайтесь. Завтра здесь будут новые жильцы, я сдала квартиру.
— Вы ее не сдали, — раздался голос Ольги Ивановны, которая вошла в квартиру вместе с мужчиной в строгом костюме. — Мы подаем иск об отмене договора дарения в связи с невыполнением условий ухода и угрозой жизни дарителя. А это — наш адвокат.
Людмила Степановна заметно побледнела, но попыталась сохранить лицо.
— Никаких условий ухода в договоре не было! Это чистое дарение! Вы ничего не докажете!
— Ошибаетесь, — спокойно ответил адвокат. — У нас есть свидетели того, в каком состоянии была найдена Зинаида Петровна. Есть записи с камер в подъезде, показывающие, когда вы ушли и когда вернулись. Оставление в опасности — это уголовная статья, Людмила Степановна.
— Уходите отсюда, — Марина сделала шаг вперед. — Прямо сейчас. Иначе я за себя не ручаюсь.
Соседка посмотрела на решительное лицо Марины, на адвоката, на врачей, которые уже грузили бабушку на носилки, и, поджав губы, выскочила из квартиры.
— Мы еще встретимся в суде! — крикнула она напоследок.
Через два часа Марина сидела в коридоре больницы. К ней вышла медсестра.
— Вашу бабушку устроили в палату. Она спит под капельницей. Можете зайти на минутку, она вас звала.
Марина тихо вошла в палату. Зинаида Петровна выглядела очень маленькой и хрупкой на белых простынях. Когда внучка подошла к кровати, старуха открыла глаза.
— Марина... — голос ее был слабым, но ясным. — Сядь со мной.
Марина присела на край стула, взяв бабушку за руку.
— Все хорошо, бабуль. Врачи помогут. Мы теперь рядом.
— Прости меня, — по щеке Зинаиды Петровны покатилась слеза. — Какая же я была дура... Старая, жадная дура.
— Не надо об этом сейчас, бабушка. Отдыхай.
— Нет, надо! — старуха попыталась приподняться. — Я ведь знала, что ты ложки не брала. Я их нашла под тряпками... Это она их туда сунула. Я видела, как она их прятала, но побоялась сказать. Я думала, если ты уйдешь, она станет еще добрее... А она стала зверем.
— Зачем ты подписала ту бумагу, бабуль? Неужели мы тебя так обидели?
— Она говорила так сладко... — прошептала бабушка. — Говорила, что я королева, что я все заслужила. А вы... вы всегда были такие занятые, такие правильные. Я думала, что ей я правда нужна. А ей нужны были только метры. Она на второй день после твоего ухода перестала даже чай мне наливать. Сказала: «Пей из крана, не развалишься».
— Почему ты не позвонила раньше?
— Стыдно было, — Зинаида Петровна закрыла глаза. — Думала, ты посмеешься надо мной. «Вот, бабушка, получила своего ангела». А когда она сказала, что сдаст меня в дом престарелых и заперла дверь, я поняла... я все поняла.
— Мы не дадим ей забрать квартиру, — твердо сказала Марина. — Мама уже наняла адвоката. Мы докажем, что она мошенница.
— Мне не нужна квартира, Мариночка... — бабушка сжала ее ладонь. — Мне только бы домой. С тобой. Чтобы ты пол мыла... пусть с разводами, пусть как хочешь. Только бы ты была рядом.
— Я буду рядом, бабуль. Обещаю.
Следующие недели превратились в череду бесконечных хлопот. Марина разрывалась между работой и больницей. Ольга Ивановна занималась судами. Людмила Степановна пыталась сопротивляться, угрожала, но после того, как к делу подключилась полиция и выяснилось, что Зинаида Петровна — не первая ее «подопечная», соседка поспешно съехала из города, побоявшись реального срока.
Договор дарения был аннулирован. Квартира снова вернулась к Зинаиде Петровне.
В день выписки из больницы Марина привезла бабушку домой. В квартире было чисто, пахло свежестью и пирогами — мама постаралась.
— Ну вот мы и дома, — сказала Марина, вкатывая инвалидное кресло в комнату. — Теперь никаких соседок. Только мы.
Зинаида Петровна огляделась вокруг. Ее взгляд остановился на буфете, где снова стоял серебряный сервиз.
— Мариночка, подойди ко мне.
Марина присела рядом. Бабушка достала из-под подушки старую шкатулку и протянула ей.
— Это тебе. Здесь мои золотые сережки и ключи. Настоящие.
— Бабуль, не надо...
— Надо, доченька. Я теперь знаю разницу между тем, кто красиво говорит, и тем, кто тихо делает. Ты мой настоящий ангел. И прости меня еще раз... за все.
— Я уже давно простила, — Марина обняла ее за плечи. — Главное, что мы вместе.
Процесс восстановления Зинаиды Петровны занял почти полгода, но она снова научилась ходить с ходунками. Квартиру она переписала на Марину, но уже через завещание, которое та положила в сейф и больше никогда не открывала. Марина вышла замуж, и они с мужем переехали к бабушке, чтобы та никогда больше не чувствовала себя одинокой.