— Тебе что надо? Старуха на меня добровольно оформила дарственную, не подкопаешься! И еще, милочка: ты знаешь, что оспорить именно этот документ очень сложно? Ты даже в суде ничего не докажешь! Пусть бабка спокойно свой век тут доживает, так и быть, я ее трогать не буду. А как помрет, я сразу квартирку-то продам. А что? Кто первый встал, того и тапки! Жизнь такая, девочка, нужно уметь вертеться!
***
Марина тяжело вздохнула, перекладывая из руки в руку три тяжелых пакета из супермаркета, и привычно толкнула ногой незапертую дверь.
— Бабуль, я пришла! — крикнула она, стараясь придать голосу бодрости, хотя спина ныла после рабочего дня.
— И чего ты кричишь, как на базаре? — донесся из глубины коридора скрипучий голос Зинаиды Петровны. — У меня и так голова раскалывается, а ты еще тут шум устроила. Дверь-то закрой, сквозняк напустишь, я и так вся простуженная.
Марина разулась, стараясь не задеть шаткую обувницу, и прошла на кухню. Бабушка сидела в своем любимом кресле, обложенная подушками, и с поджатыми губами наблюдала, как внучка выкладывает продукты на стол.
— Бабуль, я все купила по списку. Масло вологодское, творог девятипроцентный, как ты любишь, хлеб бездрожжевой...
— Бездрожжевой? — Зинаида Петровна подозрительно прищурилась, глядя на упаковку. — Опять ты мне эту резину подсовываешь? Я же вчера по телевизору слышала, что в него теперь химию одну добавляют. Ты бы хоть раз спросила, чего мне на самом деле хочется.
— Но ты же сама вчера сказала... — Марина осеклась, понимая, что спорить бесполезно. — Ладно, в следующий раз куплю другой. Что еще сделать? Пол помыть?
— Помыть ей! — бабушка всплеснула руками. — Ты посмотри, как ты его в прошлый раз «помыла». Разводы одни оставила, пыль по углам так и лежит. Мне Людмила Степановна, соседка из сорок восьмой, вчера заходила, так она сразу заметила. Сказала: «Зиночка, как же у тебя неряшливо, неужели внучка не может нормально прибраться?»
Марина замерла с тряпкой в руках.
— Людмила Степановна? Это та, которая со второго этажа? Она что, теперь к тебе заходит?
— А что такого? — Зинаида Петровна выпрямилась, и в ее глазах мелькнул вызов. — Женщина она очень культурная, внимательная. Не то что некоторые. Зашла соли попросить, увидела, что я чай пью одна, так присела, поговорили. Она мне и давление померила, и капли сама накапала. Сказала, что я совсем бледная. «О вас, — говорит, — Зинаидочка Петровна, некому и позаботиться-то по-настоящему».
— Бабушка, я к тебе каждый день после работы езжу через весь город! — Марина почувствовала, как к горлу подкатывает обида. — Продукты, уборка, аптека... Мама звонит три раза в день. Как это — некому позаботиться?
— Ездишь ты, потому что квартира тебе нужна! — отрезала старуха. — Думаешь, я не вижу? Ждешь не дождешься, когда бабка ноги протянет, чтобы тут свои порядки навести. А Людочка — она другая. Она вчера мне и пирожков принесла, и историю свою рассказала, как она тоже за больной матерью ходила до последнего вздоха. У нее сердце золотое, она за меня искренне переживает.
— Она заходит к тебе два дня, а ты ее уже «Людочкой» называешь? — Марина покачала говой. — Бабуль, ты бы поосторожнее с ней. Мало ли кто сейчас по квартирам ходит.
— Ой, ну конечно! — Зинаида Петровна махнула рукой. — Сразу началось: «поосторожнее». Ревнуешь, что ли? Людмила мне сегодня обещала помочь занавески в спальне перевесить, а то от тебя не дождешься.
В этот момент в прихожей раздался деликатный звонок. Бабушка сразу преобразилась, на лице появилась слабая, почти мученическая улыбка.
— А вот и она, легка на помине. Иди, открой, Мариночка. Только вежливо, не как ты обычно.
Марина вышла в коридор и открыла дверь. На пороге стояла женщина лет пятидесяти пяти, в аккуратном вязаном кардигане и с выражением бесконечного сострадания на лице. В руках она держала небольшую баночку варенья.
— Здравствуйте, — мягко пропела соседка. — А я вот к Зинаиде Петровне. Принесла вареньице малиновое, собственного приготовления. На зиму заготовляла, очень для иммунитета полезно.
— Проходите, Людмила Степановна, — сухо ответила Марина.
Соседка зашла на кухню, и ее голос тут же стал еще слаще.
— Зиночка, дорогая, как вы сегодня? Вижу, личико посвежело. А я вот мимо шла, думаю — дай загляну к моей страдалице. Как вы тут? Не обижают вас домашние?
Зинаида Петровна тяжело вздохнула и поджала губы.
— Ох, Людочка, спасибо, что зашла. Да как я... Сама видишь. Продуктов вот привезли, а что с ними делать — и не знаю. Творог кислый, хлеб невкусный. Внучка-то молодая, ей не понять, что у стариков желудок деликатный.
— Ах, Марина, — Людмила Степановна с укоризной посмотрела на девушку, — ну как же так? Пожилому человеку нужно внимание, забота особенная. Вот я своей матушке всегда творожок через сито протирала, медком заправляла...
— У меня нет времени протирать творог через сито, Людмила Степановна, — резко ответила Марина. — У меня рабочий день десять часов и дорога два часа.
— Конечно, конечно, — соседка сочувственно закивала. — Все дела, все беготня. Мы, нынешнее поколение, такие — все нам некогда за родными присмотреть. А Зинаида Петровна ведь женщина заслуженная, она ласки хочет. Вы не обижайтесь на меня, Мариночка, я просто по-соседски, от чистого сердца...
— Люда, ты присаживайся, — прервала ее бабушка. — Марина сейчас нам чаю поставит, раз уж пришла.
Марина молча начала наливать воду в чайник. Она чувствовала себя лишней в этой сцене. Людмила Степановна тем временем по-хозяйски присела на край табурета.
— Зиночка, я вчера вечером лежала и все о вас думала. Знаете, у меня ведь знакомый врач есть, профессор. Он как раз по вашей части. Может, попросить его заглянуть? Чисто по-дружески, он мне не откажет.
— Доктор? — Зинаида Петровна оживилась. — Ой, Людочка, это было бы чудесно. А то наша участковая только рецепты выписывает, даже не посмотрит толком.
— Марина, — обратилась соседка к девушке, — вы бы хоть записали, что бабушке нужно. А то она жалуется, что вы часто забываете таблетки вовремя давать.
— Я не забываю! — вспыхнула Марина. — У нас на холодильнике график висит, я сама его составляла.
— Ну-ну, не кипятитесь, — Людмила Степановна мягко улыбнулась. — Все мы люди, все ошибаемся. Просто Зиночка говорит, что вчера вы ей вечернюю дозу только к десяти привезли. Это же нарушение режима.
— Я задержалась на работе, бабушка знала об этом!
— Вот видишь, Людочка? — вмешалась Зинаида Петровна. — Работа у нее на первом месте. А я тут сиди, жди, когда милость проявят. Если бы не ты, я бы вчера вообще без лекарств осталась, ты же мне свои дала.
— Бабушка! — Марина со стуком поставила чашки на стол. — Ты не должна пить чужие лекарства! Ты хоть знаешь, что она тебе дала?
— А что ты кричишь на меня? — старуха затряслась, прижимая руку к груди. — Людмила мне дала травяные капли, от них мне сразу легче стало. Спокойнее. Она, в отличие от тебя, голос не повышает.
— Мариночка, ну что же вы так нервничаете, — Людмила Степановна протянула руку и попыталась погладить Марину по плечу, но та отпрянула. — Мы же все хотим одного — чтобы Зинаиде Петровне было хорошо. Если вам трудно, вы так и скажите. Я ведь рядом живу, мне не сложно зайти лишний раз. Я и полы протру, и в аптеку сбегаю. Мне денег не надо, мне просто по-человечески жаль одинокую женщину.
— Одинокую? — Марина горько усмехнулась. — У нее есть дочь и внучка. Мы здесь каждый день.
— Ну, быть «присутствующим» и «заботиться» — это разные вещи, — вздохнула соседка. — Зиночка вчера плакала, говорила, что чувствует себя обузой. А я ей сказала: «Что вы, Зинаидочка, вы — сокровище! Ваша мудрость, ваш опыт...» Мы вот завтра решили с ней старые альбомы посмотреть, она обещала рассказать о своей молодости.
— Марина, ты чай налила? — голос бабушки стал холодным. — Налей и иди, пожалуй. Ты сегодня какая-то дерганая, только аппетит мне портишь. Мы с Людой сами посидим, пообщаемся спокойно.
— Бабуль, я еще хотела обсудить оплату квитанций...
— Ой, не до квитанций мне сейчас! — отмахнулась Зинаида Петровна. — Люда обещала помочь разобраться с этим личным кабинетом, про который ты все время талдычишь. Она сказала, там все просто, она сама все сделает. Иди, Марина, иди.
Марина стояла посреди кухни, глядя на двух женщин. Одна — ее родная бабушка, которая еще год назад пекла ей блины и называла «солнышком». Другая — чужая женщина, которая за несколько дней умудрилась влезть в самую душу одинокой старухи.
— Ну, до свидания, — тихо сказала Марина.
— Всего доброго, Мариночка, — ласково ответила Людмила Степановна. — Не переживайте, я за Зиночкой присмотрю. Езжайте домой, отдыхайте. Вам нужно нервишки подлечить.
Марина вышла в прихожую, оделась и вышла на лестничную клетку. За дверью слышался негромкий смех Людмилы Степановны и довольное ворчание бабушки.
«Она просто хочет квартиру, — подумала Марина, спускаясь по лестнице. — Обычная мошенница. Но как ей так быстро удалось настроить бабушку против меня?»
На следующий день Марина пришла пораньше, отпросившись с работы под предлогом плохого самочувствия. Она надеялась застать бабушку одну и серьезно поговорить. Но, открыв дверь своим ключом, она снова услышала чужой голос.
— ...а я ей говорю: «Зиночка, ну как же так? Неужели они не понимают, что вам нужно свежее питание?» — вещала Людмила Степановна. — А она мне: «Людочка, да им лишь бы откупиться этими суррогатами из магазина».
Марина прошла в комнату. Бабушка сидела на диване, а соседка стояла рядом, расчесывая ей волосы.
— Ой, Мариночка, а мы вас не ждали так рано, — улыбнулась Людмила, не прерывая занятия. — А мы вот решили прическу обновить. Зинаиде Петровне так идет высокая укладка, правда?
— Марина, ты почему не на работе? — бабушка недовольно нахмурилась. — Опять прогуливаешь? А потом будешь ныть, что денег мало и мне на лекарства не хватает.
— Я пришла поговорить, бабушка. Людмила Степановна, вы не могли бы оставить нас наедине?
Соседка замерла, ее лицо на миг стало жестким, но она тут же вернула маску доброты.
— Конечно-конечно, — засуетилась она. — Я как раз хотела за хлебушком сбегать. Зиночка, я скоро вернусь, принесу тот мягкий батон, который мы вчера обсуждали.
Когда за соседкой закрылась дверь, Марина села напротив бабушки.
— Бабуль, послушай меня. Эта женщина... она тебе не подруга. Почему она постоянно здесь? Почему она обсуждает меня и маму?
— Потому что она говорит правду! — Зинаида Петровна стукнула ладонью по столу. — Она видит то, что я боюсь признать. Вы ждете моей смерти. Вам нужна эта квартира, и больше ничего. А она... она просто человек. Ей ничего от меня не надо.
— Откуда ты знаешь? Люди просто так не приходят каждый день мыть полы и чесать волосы чужой старухе.
— Она не чужая! Она мне за этот месяц стала ближе, чем ты за десять лет! Она слушает меня, понимает. А ты только и знаешь: «бабушка, выпей таблетку», «бабушка, подпиши здесь». Тебе квартира нужна — так ты ее получишь, не волнуйся. Только заслужи сначала.
— Бабушка, я ухаживаю за тобой пять лет. С тех пор, как дедушки не стало. Кто возил тебя по больницам? Кто делал ремонт в ванной?
— Делала она! — Зинаида Петровна презрительно фыркнула. — За мои же деньги и делала. И ремонт этот дурацкий, плитка мне эта никогда не нравилась. Люда сказала, что это сейчас самый дешевый вариант, вы на мне сэкономили.
Марина закрыла глаза, чувствуя, как внутри все сжимается от боли.
— Людмила сказала... Людмила считает... Бабушка, очнись! Она тебя обрабатывает.
— Уходи, — тихо сказала Зинаида Петровна. — Уходи, и не смей так говорить о святом человеке. Она сегодня вечером ко мне придет, мы будем телевизор смотреть. А ты... ты лучше пол помой в коридоре, раз уж пришла. А то Люда вчера сказала, что у тебя там грязь вековая скопилась.
Марина встала. Она поняла, что сейчас любые слова будут восприняты как агрессия.
— Хорошо, я помою пол.
— И не три одной тряпкой везде! — крикнула ей вслед бабушка. — Люда говорит, надо для каждого помещения свою заводить. Учись, пока есть у кого!
Марина взяла ведро и пошла в ванную. Она мыла пол, а в голове стучала одна мысль: «Как быстро разрушается все, что строилось годами. Одна сладкая ложь перевесила пять лет честного труда».
За дверью снова послышались шаги. Людмила Степановна вернулась. Она не зашла на кухню, а остановилась в коридоре, глядя, как Марина трет линолеум.
— Бог в помощь, Мариночка, — негромко сказала она. — Вы старайтесь, старайтесь. Зинаида Петровна очень чистоту любит. Она мне вчера призналась, что хочет в квартире все переделать. Сказала: «Люда, ты — единственная, кому я доверяю уют в моем доме».
Марина подняла голову.
— Что вам нужно от моей бабушки?
Людмила Степановна улыбнулась, и на этот раз ее улыбка не была доброй.
— Мне? Мне нужно, чтобы пожилой человек дожил свой век в любви и уважении. Если вы этого дать не можете, то не мешайте тем, кто может.
— Вы мошенница. Я это знаю.
— Слова, слова... — соседка пожала плечами. — Зинаида Петровна так не считает. А ее мнение сейчас — самое главное. Вы бы лучше за собой следили. А то бабушка вчера интересовалась, сколько сейчас стоят услуги нотариуса. Видимо, хочет как-то отблагодарить меня за заботу.
Марина выронила тряпку.
— Нотариуса?
— Ой, я, кажется, лишнего сболтнула, — Людмила Степановна прикрыла рот ладонью. — Забудьте. Это наше с ней маленькое дело. Идите, Марина, домывайте. А то разводы останутся.
Соседка упорхнула в комнату к бабушке, и оттуда тут же донесся их оживленный шепот. Марина сидела на полу рядом с ведром с грязной водой. Она поняла, что ситуация выходит из-под контроля гораздо быстрее, чем она могла себе представить. Квартира, за которую она боролась, на которую рассчитывала, чтобы наконец-то съехать от родителей и начать свою жизнь, медленно уплывала в руки чужой, расчетливой женщины. И самое страшное было то, что бабушка сама, добровольно, толкала ее к этому обрыву.
— Мариночка, ты закончила? — крикнула из комнаты бабушка. — Зайди сюда!
Марина вытерла руки и вошла. Бабушка сидела с торжествующим видом, а Людмила Степановна стояла за ее спиной, положив руки ей на плечи.
— Ты вот что, — сказала Зинаида Петровна. — Мы тут с Людочкой обсудили. Тебе не обязательно приходить каждый день. У тебя же работа, личная жизнь... Люда возьмет на себя основную часть забот. Ей не в тягость.
— Бабушка, ты о чем?
— О том, что я не хочу быть тебе обузой, — старуха поджала губы. — А Людмиле я доверяю. Она и готовить будет, и за порядком следить. А ты... ты приходи по выходным. Если время найдешь.
— Бабуль, это безумие! Ты ее совсем не знаешь!
— Я ее знаю лучше, чем тебя! — выкрикнула бабушка. — Она меня не попрекает каждым куском хлеба! Она не смотрит на часы, когда со мной сидит! Уходи, Марина. На сегодня хватит. Мы с Людой хотим в спокойствии чаю попить.
Марина посмотрела на Людмилу Степановну. Та смотрела на нее с нескрываемым превосходством. В ее глазах читалось: «Я победила. Квартира будет моей».
— Хорошо, — тихо сказала Марина. — Я уйду. Но помни, бабушка, когда она покажет свое истинное лицо, я могу и не прийти по первому зову.
— И не надо! — крикнула Зинаида Петровна. — У меня теперь есть кому стакан воды подать!
Марина вышла из квартиры, и звук захлопнувшейся двери отозвался в ее сердце глухой болью. Она знала, что это только начало большой беды. И Людмила Степановна только начала свою игру, в которой на кону стояли не только квадратные метры, но и жизнь одинокого человека.
Спускаясь по лестнице, Марина почувствовала, как по щекам текут слезы. Она набрала номер матери.
— Мам, у нас проблемы. Бабушка нашла себе «ангела-хранителя». И, кажется, мы теряем квартиру.
— Ой, Маришка, ну что ты выдумываешь, — отозвалась мать. — Опять у матери характер испортился. Потерпи, она же старая.
— Нет, мама, на этот раз все серьезно. Там соседка. И она уже говорит о нотариусе.
В трубке воцарилась тишина. Наконец мать произнесла:
— Я завтра приеду. Разберемся. Не может она так поступить с родной кровью.
Марина стояла на коленях в прихожей, с силой водя влажной тряпкой по старому линолеуму. Спина ныла, а ладони покраснели от горячей воды и резкого запаха Белизны, которую бабушка теперь требовала добавлять в ведро «для стерильности». Зинаида Петровна сидела на стуле в дверном проеме кухни, как надзиратель в тюрьме, и внимательно следила за каждым движением внучки.
— Опять ты халтуришь, Марина, — проскрипела старуха, постукивая палкой по полу. — Под плинтусом-то кто мыть будет? Пушкин? Или ты думаешь, если я старая, так я и пыли не вижу?
— Бабуль, я там уже три раза прошлась, — Марина выпрямилась, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. — Нет там никакой пыли. Это просто линолеум от времени потемнел, его хоть до дыр сотри, светлее не станет.
— Вот! Сразу оправдания! — Зинаида Петровна торжествующе вскинула подбородок. — У Людмилы Степановны почему-то ничего не темнеет. Она вчера зашла, увидела, как ты тут «навозюкала», и слова не сказала. Просто взяла свою тряпочку, присела и одним движением все оттерла. У нее руки золотые, а у тебя — лишь бы поскорее отвязаться.
— Людмила Степановна не работает по десять часов, бабушка. У нее времени вагон, чтобы каждый сантиметр вылизывать.
— Время тут ни при чем, — отрезала бабушка. — Душа нужна. Люда за меня искренне переживает, она мне вчера так и сказала: «Зиночка, деточка, как же вам тяжело, когда в доме порядка нет». Она понимает, что для пожилого человека чистота — это здоровье. А ты... ты редко пол моешь, Марина. Очень редко. Раз в три дня — это разве уборка? В моем доме раньше каждый день полы блестели.
— Я прихожу к тебе через день, — Марина старалась говорить спокойно, хотя внутри все клокотало. — В остальные дни я на работе. Ты же сама просила, чтобы я больше зарабатывала, чтобы на операцию тебе отложить.
— Не надо мне твоих подачек! — Зинаида Петровна махнула рукой так резко, что едва не задела вазу на столике. — Людмила сказала, что сейчас все операции бесплатные по квоте, а ты просто деньги копишь, чтобы потом в этой квартире ремонт сделать на свой вкус. Видела я, как ты на мои шторы смотрела. Выбросить хочешь, да? Ждешь, когда хозяйки не станет?
— Бабушка, ну что ты такое говоришь? Какие шторы? Какая квартира? Я просто хочу, чтобы ты жила в нормальных условиях.
— «Нормальные условия» мне Людмила создает! — выкрикнула старуха. — Она вчера мне подушки вынесла на балкон проветрить. Ты хоть раз об этом подумала? Нет! Тебе бы только пол шваброй размазать и убежать.
Марина вздохнула и снова опустилась на колени. Спорить было бесполезно. Последние недели бабушка стала совсем невыносимой. Любое слово Марины воспринималось в штыки, зато советы соседки Людмилы Степановны возводились в ранг абсолютной истины.
— Бабуль, ты не видела свое пенсионное удостоверение? — спросила Марина, пытаясь сменить тему. — Мама просила проверить, не нужно ли его менять, там что-то с льготами на проезд придумали.
— Не знаю я ничего! — буркнула Зинаида Петровна. — Наверное, в серванте лежит, во второй папке. Ищи сама, у меня голова кружится от твоего хлора. Иди, ищи, только руки сначала вымой, а то все документы мне перепачкаешь.
Марина поднялась, сполоснула руки под краном и прошла в большую комнату. Сервант, заставленный старым хрусталем и фарфоровыми рыбками, казался немым свидетелем ее детства. Она открыла дверцу, которая жалобно скрипнула, и достала стопку папок.
В первой были старые квитанции за свет и газ, аккуратно перетянутые резинкой. Во второй — медицинские выписки и рецепты. Марина начала перебирать бумаги, ища синюю книжечку удостоверения.
— Нашла? — крикнула из кухни бабушка.
— Еще нет, тут бумаг гора. Сейчас все проверю.
Марина достала из самой глубины полки плотный белый конверт, который раньше никогда не видела. Он лежал за старым фотоальбомом. На конверте не было никаких надписей, но бумага была свежей, не пожелтевшей от времени.
— Что это еще такое? — прошептала она.
Внутри оказался документ на нескольких листах, скрепленный печатью нотариуса. Марина начала читать, и буквы поплыли перед глазами. «Договор дарения недвижимого имущества... Я, Зинаида Петровна... безвозмездно передаю в собственность... Людмиле Степановне Ковалевой...»
Мир вокруг словно замер. Марина перечитала абзац еще раз, потом еще. Дата стояла — две недели назад. То самое время, когда бабушка начала особенно сильно капризничать и выгонять Марину пораньше.
— Марина! — голос бабушки раздался совсем рядом. — Ты что там затихла? Нашла или нет?
Зинаида Петровна стояла в дверях комнаты, опираясь на свою палку. Увидев в руках внучки белый лист, она вздрогнула, и ее лицо мгновенно стало злым и испуганным.
— А ну положи на место! — закричала она, замахиваясь палкой. — Кто тебе позволил в моих личных вещах рыться? Кто ты такая, чтобы мои документы смотреть?
— Бабушка... — голос Марины сорвался на хрип. — Что это? Ты подарила квартиру соседке?
— Подарила! — Зинаида Петровна смело шагнула в комнату, хотя ее ноги заметно дрожали. — Моя квартира, что хочу, то и делаю! Ты мне не указ!
— Но как же так? — Марина прижала бумагу к груди. — Мы с мамой пять лет за тобой ходим. Мы ремонт делали, мы все выходные здесь проводим. Ты же обещала, что эта квартира останется мне. Ты же сама говорила, что мне нужно где-то жить, когда я замуж выйду.
— Обещала она! — старуха зло сплюнула. — Обещала я той внучке, которая меня любила и уважала. А ты... ты только и ждешь, когда я освобожу метры. Людмила мне глаза открыла. Она сказала: «Зиночка, они же тебя в дом престарелых сдадут, как только дарственную подпишешь на них. Им только стены нужны».
— И ты ей поверила? Женщине, которую знаешь без году неделя? — Марина сделала шаг к бабушке, протягивая руку. — Бабуль, она же мошенница! Она специально тебя накручивала, чтобы квартиру забрать! Ты хоть понимаешь, что ты теперь здесь никто? Она завтра тебя выставит на улицу, и ты ей ничего не докажешь!
— Не выставит! — Зинаида Петровна ударила палкой по полу. — Людмила — святой человек. Она мне пообещала, что будет со мной до конца. Она сказала, что я ей как мать родная. Она мне уже и комнату в своей квартире предлагала, если мне здесь одиноко станет. А ты... ты только и умеешь, что пол плохо мыть да кусками попрекать.
— Бабушка, очнись! Какие куски? Мы тебе все самое лучшее покупали!
— Лучшее? — старуха горько усмехнулась. — Творог твой кислый? Или лекарства, от которых у меня только желудок болит? Людмила мне свои капли дает, от них я сплю как младенец. Она меня жалеет. А ты — нет.
В этот момент входная дверь открылась. На пороге возникла Людмила Степановна. На ней был все тот же аккуратный кардиган, а в руках — пакет с выпечкой.
— Ой, а что это у нас тут за шум? — пропела она, проходя в комнату. — Зинаидочка Петровна, дорогая, почему вы так волнуетесь? Вам же нельзя, давление поднимется.
Увидев Марину с документом в руках, Людмила Степановна на секунду замерла. Ее глаза сузились, а мягкая улыбка превратилась в тонкую, хищную линию.
— Ах, вот оно что, — произнесла она уже совсем другим голосом — холодным и расчетливым. — Нашли-таки. Ну что ж, тайное всегда становится явным.
— Вы... вы как могли? — Марина шагнула к ней. — Как вам не стыдно? Обмануть старого, больного человека, втереться в доверие... Вы же понимаете, что я это так не оставлю? Я в суд пойду! Я докажу, что она была не в себе, когда это подписывала!
Людмила Степановна спокойно поставила пакет на стол и медленно сняла перчатки.
— Идите, Мариночка, идите. В какой суд? Зинаида Петровна сама изъявила желание. Мы у двух психиатров справки брали перед сделкой. Она полностью дееспособна. И нотариус у нас очень уважаемый, он подтвердит, что никакого давления не было.
— Справки? — Марина обернулась к бабушке. — Ты и справки собирала? Втайне от нас?
Зинаида Петровна отвела глаза, но тут же упрямо поджала губы.
— Собирала. Людочка меня возила на такси. Чтобы вы не мешали. Чтобы не начали меня по врачам таскать и сумасшедшей называть. Я хочу, чтобы эта квартира досталась хорошему человеку, который обо мне заботится по-настоящему.
— По-настоящему? — Марина сорвалась на крик. — Бабушка, она тебя использует! Ей нужны эти стены, а не ты! Неужели ты этого не видишь?
— Перестаньте кричать на пожилого человека! — властно перебила ее Людмила Степановна. — Вы посмотрите, до чего вы ее довели! Зиночка, пойдемте на кухню, я вам чаю заварю травяного. А Марина, я думаю, уже уходит. Ей здесь больше делать нечего.
— Как это — делать нечего? — Марина задохнулась от возмущения. — Я внучка! Я здесь прописана!
— Прописаны? — Людмила Степановна усмехнулась. — Ну, это временно. Собственник теперь я, и я имею право распоряжаться имуществом. Но я не злая, Марина. Пока Зинаида Петровна хочет вас видеть, я не буду запрещать. Но только если вы будете вести себя прилично. А то ведь и полицию можно вызвать за нарушение тишины.
— Бабушка, скажи ей! — Марина схватила Зинаиду Петровну за плечо. — Скажи, что ты этого не хотела!
— Убери руки! — старуха оттолкнула ее. — Видишь, Люда, видишь? Она уже кидается на меня! Права ты была, ох как права. Им только квартира нужна, а я для них — мусор. Уходи, Марина. Слышишь? Уходи сейчас же! И бумагу положи на стол. Это не твое.
Марина медленно положила договор на край серванта. Руки ее тряслись так, что она едва попала по поверхности. Она смотрела на бабушку и не узнавала ее. Перед ней стоял чужой человек, ослепленный ненавистью и ложной заботой.
— Ты совершаешь огромную ошибку, бабуль, — тихо сказала Марина. — Эту женщину не волнует твое здоровье. Как только она получит все документы на руки, она забудет, как тебя зовут.
— Не суди по себе, — отрезала Зинаида Петровна. — Люда меня не бросит. Она обещала.
Людмила Степановна подошла к бабушке и заботливо обняла ее за плечи.
— Конечно не брошу, Зиночка. Не слушайте ее. Это все от зависти. Люди всегда злятся, когда у них из-под носа уплывает то, что они уже считали своим. Идемте, я пирожки принесла, еще теплые.
Они вышли из комнаты, оставив Марину одну в тишине. Девушка стояла, глядя на пустую полку серванта, где раньше лежал конверт. Ей казалось, что из квартиры выкачали весь воздух. Все, во что она верила, все, ради чего трудилась последние годы, рассыпалось в прах из-за нескольких сладких слов хитрой соседки.
Она вышла в коридор. Ведро с грязной водой все еще стояло у порога.
— Пол-то домой! — крикнула из кухни бабушка. — Грязь развела, а теперь бросить хочешь? Людмила сказала, что если воду не поменять, так только хуже будет. Домывай, раз начала!
Марина посмотрела на ведро, потом на дверь кухни, где две женщины уже мирно пили чай, обсуждая какую-то телепередачу.
— Домывайте сами, — громко сказала она. — Теперь это ваша обязанность, Людмила Степановна. Как хозяйки.
— Ой, вы посмотрите на нее! — донесся голос соседки. — Какая гордая! Зиночка, вы посмотрите, какой гонор. А ведь вы ее вырастили, кормили...
— Да уж, — вздохнула бабушка. — Отрезанный ломоть. Тьфу на нее.
Марина схватила сумку, обулась и выскочила на лестничную клетку. Она бежала вниз по ступенькам, глотая слезы. В голове набатом била мысль: «Как сказать маме? Как признаться, что бабушка все отдала чужому человеку?»
Выйдя из подъезда, она присела на скамейку. Телефон в сумке завибрировал — звонила мать.
— Да, мам, — Марина постаралась, чтобы голос не дрожал.
— Маришка, ну что там? Бабушка успокоилась? Удостоверение нашла?
— Нашла, мам... — Марина замолчала, пытаясь подобрать слова. — Мам, тут такое дело... Квартиры больше нет.
— В смысле — нет? Пожар, что ли? Господи, Марина, не пугай меня!
— Нет, не пожар. Бабушка ее подарила. Людмиле Степановне. Соседке.
На том конце провода повисла такая тишина, что Марина испугалась, не оборвалась ли связь.
— Подарила? — наконец переспросила мать севшим голосом. — Как это — подарила? Марина, ты что, бредишь? Это же наша квартира! Твой дед ее получал, мы там ремонт делали...
— Она подписала дарственную две недели назад. Я видела документ, мам. Все официально, через нотариуса. Со справками от врачей.
— Я сейчас приеду, — коротко сказала мать и бросила трубку.
Марина сидела, глядя на окна второго этажа. Шторы были плотно задернуты. Ей казалось, что за ними сейчас происходит какое-то ритуальное убийство — убийство памяти, семьи и здравого смысла. Людмила Степановна действовала профессионально: она не просто забрала жилье, она лишила бабушку связи с реальностью, подменив родных людей собой.
«Это же классическая схема, — думала Марина. — Сначала изоляция, потом внушение мысли об избранности и исключительной заботе, и в финале — передача активов. Но почему бабушка так легко на это пошла? Неужели мы действительно были такими плохими?»
Она вспомнила все выходные, проведенные в этой квартире. Вспомнила, как отказывалась от свиданий, чтобы поехать к бабушке, потому что той было «скучно». Как везла тяжелые сумки с продуктами в гололед. Как слушала бесконечные жалобы на здоровье, стараясь сопереживать.
— И все ради того, чтобы меня обвинили в плохом мытье полов, — прошептала она.
Через сорок минут к подъезду подкатило такси. Из него вылетела мать Марины, Ольга Ивановна. Лицо ее было багровым от гнева и волнения.
— Где она? — крикнула Ольга, подбегая к дочери. — Где эта гадина?
— Дома, мам. С бабушкой чай пьют.
— Я сейчас ей устрою чай! Я сейчас ей такие «пирожки» выдам, что она дорогу к нашему подъезду забудет!
Они поднялись на второй этаж. Ольга Ивановна начала стучать в дверь так, что та заходила ходуном.
— Открывай, мама! Открывай немедленно! Я знаю, что вы там!
Дверь открыла Людмила Степановна. На ее лице не было и тени испуга — только вежливое недоумение.
— Ольга Ивановна? Что же вы так шумите? Зинаиде Петровне плохо, она прилегла...
— Отойди с дороги! — Ольга оттолкнула соседку и ворвалась в комнату. — Мама! Что ты натворила? Что это за бумажки ты подписываешь за нашей спиной?
Зинаида Петровна, сидевшая на диване с чашкой чая, даже не шелохнулась.
— Опять крики, — устало сказала она. — Ольга, ты бы хоть раз зашла поздороваться по-человечески, а не с претензиями. Люда, закрой дверь, пожалуйста. У нас гости невоспитанные.
— Мама, ты в своем ума? — Ольга Ивановна присела перед ней на корточки. — Ты понимаешь, что ты чужой бабе квартиру отдала? Свою единственную квартиру! А Марина? А мы? Мы для тебя кто?
— Вы для меня — наследники, которые заждались своего часа, — холодно ответила бабушка. — А Люда для меня — единственный человек, который не просит, а дает. Она мне жизнь скрашивает, пока вы там свои дела решаете.
— Да она тебя обманывает! — Ольга указала на стоящую в дверях Людмилу. — Посмотри на нее! Она же хищница!
— Ольга Ивановна, — мягко вмешалась Людмила Степановна, — я бы попросила вас выбирать выражения. Я понимаю ваше разочарование, но выбор Зинаиды Петровны нужно уважать. Она имеет право распоряжаться своей собственностью так, как считает нужным. И если она считает, что я заслужила ее благодарность больше, чем вы — это ваше упущение, а не моя вина.
— Ах ты, тварь... — Ольга Ивановна вскочила, но Марина вовремя схватила ее за руку.
— Мам, не надо. Это бесполезно.
— Правильно, Мариночка, — кивнула Людмила. — Успокойте маму. И вообще, я думаю, вам лучше уйти. Зинаиде Петровне нужно отдыхать, у нее завтра важный день — мы идем в МФЦ подавать документы на регистрацию перехода права собственности.
— Мама, ты слышишь? — Ольга Ивановна едва не плакала. — Она же тебя по миру пустит!
— Не пустит, — отрезала Зинаида Петровна. — Мы с Людой уже все решили. Она меня не бросит. А вы... вы только о стенах печетесь. Уходите. Глаза бы мои вас не видели. Марина, и тряпку забери, которую бросила. У нас теперь свои порядки будут.
Ольга Ивановна посмотрела на мать, потом на сияющую за ее спиной Людмилу Степановну. Она поняла, что битва проиграна.
— Ну что ж, — сказала она, выпрямляясь. — Живи как знаешь, мама. Но когда она тебя выставит на мороз — не звони мне. Сама этого хотела.
— И не позвоню! — крикнула вслед бабушка. — У меня теперь настоящая семья есть!
Когда Марина и Ольга вышли из подъезда, на улице уже стемнело.
— Что делать будем, мам? — спросила Марина.
— А что тут сделаешь? — Ольга Ивановна безнадежно махнула рукой. — Дарственная — это почти приговор. Если только доказать, что она не в себе... Но ты же слышала: справки, врачи... Эта Люда — не дилетант. Она все продумала.
Они стояли у дороги, и Марина чувствовала, как холодный ветер пробирается под куртку. В окне бабушкиной квартиры мелькнула тень — Людмила Степановна закрывала занавески. Теперь она была полноправной хозяйкой этого маленького мира.
— Поехали домой, дочка, — тихо сказала Ольга. — Пусть живут. Посмотрим, надолго ли хватит «святой Людочки», когда бумаги будут у нее в кармане.
Марина кивнула.