Глава 7. Каток. Первое касание
Субботнее утро началось для Сослана не с будильника, а с глухого, тянущего чувства, которое разбудило его в половине шестого. Он лежал на спине, смотрел в потолок общежитской комнаты и слушал, как за окном чирикают воробьи. Апрельское солнце уже золотило край шторы. Сегодня — первый день, когда он не будет прятаться за колонной и убегать в туалет. Сегодня он идёт на свидание.
Внутри всё дрожало, как струна. Он перебрал в уме возможные сценарии: она выйдет красивая, он откроет дверь, они поедут на каток. А дальше? Он никогда не стоял на коньках. В горах он ходил на лыжах, мог часами петлять по лесу, но лёд… лёд был чужой стихией.
К восьми утра он уже перемерил три рубашки. Белая — новая, но мятая, висела мешком. Серая — будничная, в ней он ходил на пары. Клетчатая — в ней он косил сено в прошлом году. Выбрал серую, погладил её утюгом в коридоре. Джинсы — те, что поновее. Ботинки начистил до зеркального блеска.
В коридоре его перехватил Заур — сонный, в спортивных штанах, с кружкой чая.
— О, герой! На свидание собираешься?
— Ага. На каток.
— На каток? Ты на коньках хоть раз стоял?
Сослан помрачнел.
— Нет. Но научусь. Не падать же всё время.
Заур рассмеялся, но по-доброму.
— Буду ждать видео, как ты на пятой точке едешь. Ладно, удачи. И помни: не бойся. Она сама тебя выбрала, значит, ты ей зачем-то нужен.
Машина ждала на стоянке. Сослан мыл её полтора часа — протёр каждое стекло, каждое колесо, даже номерные знаки. Внутри поставил новый освежитель воздуха — «хвойный лес», пахло смолой и морозцем. «Семёрка» блестела на солнце, и он погладил её по капоту, как живую.
«Пусть она не Мерседес, — подумал он. — Но моя. Я сам её собрал, сам покрасил. Настоящая. Как я».
К общежитию Мадины он подъехал ровно в семнадцать тридцать — за полчаса до встречи. Не хотел опаздывать, но и не хотел торчать у подъезда как назойливый поклонник. Он вышел из машины, поправил воротник. Сердце колотилось где-то в горле. Ветер трепал волосы, пахло талым снегом и молодой травой.
Она вышла ровно в восемнадцать ноль-ноль. Белое пальто, светлые волосы распущены по плечам — и в них та самая золотистая прорось, которая делала её похожей на горный рассвет. Голубые глаза сегодня казались ярче обычного — может, из-за голубого шарфика, который обвивал шею. Она улыбнулась — негромко, спокойно, но в улыбке было что-то тёплое, как печка в морозный день.
— Привет, — сказала она. — Ты рано.
— Я люблю быть вовремя, — ответил он и удивился тому, что голос не дрожит.
— Это хорошее качество.
Он открыл перед ней дверцу «семёрки». Она села на переднее сиденье, огляделась. Чисто, пахнет хвоей.
— Ты сам мыл?
— Да. Я всё сам. Кроме двигателя — его отец помогал.
— Мне нравится, — сказала она, когда машина чихнула и заурчала. — В ней душа есть. В новых машинах — одна пластмасса.
Сослан выдохнул. Она не смеялась. Она принимала его таким, какой он есть.
Ледовый дворец оказался большим, шумным, с зеркальным льдом и громкой музыкой. Сослан никогда здесь не был. Он с трудом натянул коньки — шнурки не слушались, пальцы дрожали. Мадина стояла рядом, уже готовая, с коньками, которые мягко блестели.
— Ты первый раз? — спросила она.
— Да. В горах мы на лыжах больше. А коньки… так, во дворе заливали, но давно.
— Ничего, я тебя научу. Давай руку.
Она протянула ладонь. Сослан посмотрел на неё — тонкие пальцы, аккуратный маникюр, на запястье простенький браслет. Потом перевёл взгляд на свою руку — грубую, в мозолях, с чёрточками масла под ногтями. «Неужели она не брезгует?» — мелькнуло в голове.
Он медленно, будто боясь обжечься, взял её руку. Тёплая, мягкая, чуть влажная от волнения. Пальцы сомкнулись. Внутри у него всё перевернулось.
Мадина вывела его на лёд. Первый шаг — ноги разъехались в разные стороны, он хватается за её плечо, едва не падая. Она рассмеялась — звонко, беззлобно.
— Держись за меня. Я не упаду.
Она каталась плавно, красиво — лезвия чертили на льду замысловатые дуги. Сослан вилял, цеплялся за бортик, но упрямо не сдавался. Сделал круг, второй, третий. Мадина была рядом, подбадривала: «Молодец!», «Не смотри под ноги!», «Отпусти бортик, я тебя держу».
Он отпустил. Проехал несколько метров сам — и чуть не рухнул, но вовремя поймал равновесие. Она захлопала в ладоши.
И вдруг — на ровном месте. Лезвие её конька попало в выбоину. Мадина вскрикнула, взмахнула руками и полетела вперёд, на лёд. Сослан не думал. Рефлекс, старше всякой робости, сработал мгновенно. Он бросился, подхватил её за талию, и они вместе рухнули — но она сверху, на него. Лёд холодом обжёг спину, но он ничего не чувствовал, кроме её веса, её тепла, её дыхания.
Их лица разделяли несколько сантиметров. Глаза в глаза — голубые в карие. Она смотрела на него сверху, широко открытыми глазами, и в них не было страха — только удивление и что-то ещё, тёплое, как тот самый горный рассвет.
— Ты меня поймал, — прошептала она. — Спасибо.
Он не мог вымолвить ни слова. Только смотрел. Она медленно встала, отряхнулась, протянула ему руку. Он поднялся, весь в снегу, мокрый, сбитые ладони саднили. Она отряхнула его куртку, улыбнулась.
— Ты весь в снегу. Но герой. Настоящий. Я не ожидала, что ты такой быстрый.
После катка они сидели в машине. Он догадался взять термос с горячим чаем — Мадина пила из пластикового стаканчика, грела ладони.
— Ты умный, что термос взял. Я замёрзла.
— Мама научила. В горах всегда берут чай.
— Ты часто маму вспоминаешь. Вы близки?
— Да. Она… Она хорошая. Как ты.
Она подняла бровь.
— Как я?
Сослан покраснел, но не отвёл взгляд.
— Такая же светлая. Добрая. И глаза голубые, как у тебя. Ты похожа на неё.
На секунду воцарилась тишина. Мадина замерла — может, ждала чего угодно, но не такого комплимента. Потом её губы тронула тёплая, почти смущённая улыбка.
— Это, наверное, самый странный комплимент в моей жизни. Но… спасибо. Я принимаю.
Они пили чай, смотрели на тёмное небо за окном. Мадина спросила:
— Почему ты такой тихий? Всё время молчишь. Думаешь о чём-то?
— Думаю о тебе, — ответил он просто. — Всё время. С сентября.
Она долго молчала, потом вздохнула — не тяжело, а скорее с облегчением.
— Знаю. Я заметила. Ладно, поехали. Отвези меня домой.
У общежития он открыл ей дверь, и они стояли друг напротив друга, освещённые тусклым фонарём. Мадина смотрела на него, чуть склонив голову.
— Мне было хорошо, — сказала она. — Спасибо за вечер.
— Мне тоже.
— Ты не хочешь меня обнять? На прощание?
Он сделал шаг. Осторожно, будто боясь сломать, обнял её. Она пахла ванилью и морозным воздухом. Волосы щекотали щёку. Она обняла его в ответ — не сильно, но уверенно. И они стояли так несколько секунд, которые показались вечностью.
Потом она отстранилась, заглянула в глаза.
— В следующий раз ты меня сам обнимешь. Хорошо?
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Она повернулась и пошла к двери. А Сослан шагнул назад, чтобы посмотреть ей вслед, — и не заметил ступеньку. Нога провалилась в пустоту, он взлетел в воздух и рухнул на спину с таким грохотом, что эхо разнеслось по всей улице.
Мадина обернулась. Увидела его, распластанного на асфальте, с широко раскрытыми глазами. И закрыла рот рукой — то ли от ужаса, то ли от смеха.
— Ты в порядке? — спросила она, подбегая. — Боже, Сослан!
Он лежал, смотрел в звёздное небо и тихо сказал:
— Кажется, да. Но очень стыдно.
Она помогла ему встать, отряхнула. Он был весь в грязи, сбитые ладони кровоточили. Но он улыбался.
— Ты неисправим, — сказала она, но без злости. — Иди домой, обработай ссадины. И… спасибо за вечер. Ты смешной, но милый.
Она скрылась за дверью. Сослан постоял, ощупывая ушибленную спину, и улыбнулся. Улыбка не сходила с его лица всю дорогу до общежития.
«Лучший день в моей жизни», — думал он, ведя «семёрку» по ночному городу.
---
Глава 8. Сирень и предъявление
В понедельник утром Сослан проснулся с твёрдой мыслью: он должен сделать что-то особенное. Не просто цветы из ларька, не очередное «привет» в коридоре. Он вспомнил, как в сентябре, стоя за колонной, услышал разговор Мадины с подругой. Она тогда сказала: «Обожаю сирень. И Мерседесы. Глупо, конечно, но это моя слабость».
Сирень. Мерседес. Он мог достать и то, и другое. Сирень — в лесу, она уже зацветала. Мерседес — у отца.
Он позвонил в село.
— Пап, можно взять твой Мерседес на день?
— Зачем тебе? — голос отца был хмурым, но не сердитым. — Твоя «семёрка» не едет?
— Едет. Но… я хочу произвести впечатление на одну девушку.
Отец помолчал. Потом хмыкнул:
— Так это та самая, из-за которой ты не спал? Бери. Только осторожно. И верни с полным баком.
— Спасибо, пап.
Он съездил в село, забрал чёрный «Мерседес» — тот самый, который отец купил пять лет назад, выставив на продажу половину отары. Машина была не новой, но ухоженной, блестела как зеркало. Сослан сел за руль и почувствовал себя не в своей тарелке — слишком богато, слишком пафосно. Но ради неё — ради улыбки — он был готов и не на такое.
Потом была дорога в лес. Он знал одно место — у старой фермы, где в запущенном саду рос куст дикой сирени. В прошлом году он видел его, когда ездил за сеном. В конце апреля сирень уже цвела.
Он срезал огромную охапку — белые и лиловые гроздья, пахнущие горьковато-сладко. Уложил в багажник «Мерседеса» так аккуратно, как укладывают младенца в колыбель. Поехал к общежитию Мадины.
Он позвонил ей.
— Выйди на минуту. Пожалуйста.
Она вышла. Увидела чёрный «Мерседес» — и на секунду замерла. Потом медленно подошла. Он стоял у машины, молчал. И только когда она оказалась рядом, открыл багажник.
Море сирени. Белое, лиловое, душистое. Цветы лежали плотным слоем, переплетаясь ветками. Мадина ахнула — негромко, сдавленно, будто у неё перехватило дыхание.
— Это… ты? — спросила она. — Откуда? В апреле же…
— Нашёл, — сказал он. — В лесу. Ранняя. Я знал, что ты любишь сирень.
— Откуда ты знаешь?
Он покраснел, но не опустил глаз.
— Слышал, как ты говорила подруге в сентябре. Запомнил.
Она наклонилась, понюхала цветы. Глаза у неё стали влажными — то ли от запаха, то ли от чего-то другого. Она сдержалась, выпрямилась.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Это… очень красиво. И машина… отцовская?
— Да. Я знаю, что тебе нравится «Мерседес». Я хотел сделать приятно.
Она не ответила. Взяла одну ветку, прижала к лицу, вдохнула. Потом посмотрела на него — долго, изучающе.
— Пойдём гулять? — предложила она. — Пешком. В парк.
Они оставили машину на стоянке и пошли в небольшой сквер рядом с общежитием. Мадина вертела в руках ветку сирени, иногда подносила к носу. Сослан шёл рядом, на расстоянии вытянутой руки. Не ближе.
Она несколько раз косилась на его руку, которая безвольно висела вдоль тела. Ждала. Он не брал её за руку. Не прикасался.
«Ну что же ты? — думала она. — Я же дала понять, что не против. Ты приехал на Мерседесе, сирень привёз — это всё чудесно. Но мне нужно, чтобы ты сам ко мне прикоснулся. Не я к тебе, а ты ко мне».
Они сели на скамейку под старой липой. Сослан сидел прямо, смотрел на дорожку. Мадина положила ветку на колени.
— Сослан, посмотри на меня.
Он повернулся.
— Тебе нравится со мной гулять?
— Очень.
— Тогда почему ты ни разу не взял меня за руку? Не обнял сам? Везде я. Я села рядом на английском, я предложила обняться на катке, я первая написала в записке. А ты? Ты только привозил цветы и машины. Это мило, но этого мало.
Он опустил голову, сжал кулаки.
Она продолжала — мягко, но твёрдо, как человек, который устал ждать и решил говорить начистоту:
— Сослан, я должна тебе кое-что сказать. Ты меня слушаешь?
— Да.
— Ты мне нравишься. Очень. Ты добрый, искренний, не такой, как все эти городские, которые только и умеют, что болтать. Но у нас с тобой проблема. И проблема эта — твоя нерешительность. Ты боишься меня. Боишься даже дотронуться. А я не хочу быть с мужчиной, который боится. Я хочу чувствовать себя женщиной, а не воспитателем в детском саду. Ты понимаешь, о чём я?
Сослан сидел бледный, вцепившись в край скамейки.
— Понимаю. Я… я не знаю, что со мной. Я хочу. Но не могу.
— Тогда, может, тебе нужно к психологу? Или просто собрать волю в кулак? — Она вздохнула. — Я не знаю. Но я так больше не могу. Я буду с тобой встречаться, только если ты сам, без моих подсказок, начнёшь проявлять инициативу. Договорились?
— Договорились, — выдавил он.
Она встала, отряхнула пальто.
— Я серьёзно. Думай. Если не изменишься — мы расстанемся. Мне не нужны только цветы и машины. Мне нужен ты — смелый, настоящий.
Она ушла. Не оглянулась.
Сослан остался сидеть на скамейке. Сирень в багажнике «Мерседеса» — цветы, которые он резал с таким трепетом, — вдруг показались ему жалкими, бесполезными. Машина — чужой блеск. Всё это не имело значения.
«Она права, — думал он, глядя на свои дрожащие руки. — Я — тряпка. Я не мужчина. Она сказала: "Хочу чувствовать себя женщиной, а не воспитателем". А я вёл себя как ребёнок. Приехал на папиной машине, привёз цветы — и думал, что этого достаточно? Нет. Она ждала поступка. Простого — взять за руку. А я не смог».
Он вернул «Мерседес» отцу, сказал: «Я всё испортил». Отец вздохнул, не стал расспрашивать. Сослан ушёл в свою старую комнату, запер дверь, выключил телефон. Лёг на кровать и уставился в стену.
Прошёл день. Мать стучалась — он не ответил. Второй день. Он не ел, только пил воду. Третий. Он смотрел в одну точку и повторял про себя: «Я не гожусь ей. Ни в мужья, ни в парни. Никуда».
На четвёртый день он появился в вузе. Страшный — бледный, худой, с запавшими глазами и небритой щетиной. Заур схватил его за плечи:
— Ты что, дурак? Где ты был? Мы тебя искали!
— Дома был. Мне надо было подумать.
— Ты хоть ел? На себя посмотри!
Сослан отмахнулся. В коридоре он столкнулся с Мадиной. Она остановилась, увидела его — и в её глазах смешалось облегчение и гнев.
— Ты жив, — сказала она тихо. — А я уже думала…
— Жив, — ответил он, глядя в пол. — Прости. Я… я не умею. Ничего не умею.
— Ты мог хотя бы написать. Я же волновалась.
— Не мог. Мне было стыдно. До сих пор стыдно.
Мадина смотрела на него. Внутри неё шла борьба. Она понимала: он не играет, он действительно сломлен. Но понимала и другое: если он не может переступить через себя после такого, то никогда не сможет.
— Сослан, — сказала она наконец. — Я не злюсь. Но подумай: если при любом серьёзном разговоре ты будешь убегать и прятаться, у нас нет будущего. Я не хочу жить в постоянном страхе, что ты исчезнешь. Приведи себя в порядок. И… когда будешь готов поговорить по-взрослому, подойди. А пока мне нужно время.
Она ушла. Сослан прислонился к стене и закрыл глаза.
Вечером он сидел в своей комнате, смотрел в потолок. За окном цвела сирень — та самая, которую он срезал для неё. Но теперь цветы завяли, лежали в багажнике отцовского «Мерседеса», и кто-то уже выбросил их на помойку.
«Она дала ему понять: ещё один шанс будет, но только если он сам, без её подсказок, переступит через себя. Сможет ли Сослан победить свой страх? Или так и останется в плену собственной робости? А что, если он снова пропадёт — на этот раз навсегда? Время покажет. Но апрель заканчивался, и где-то вдалеке уже маячил май. А вместе с ним — и выбор, который определит всю их жизнь».
---