Котёнок пищал из-под лавки так тонко, будто извинялся за то, что вообще пищит. Зоя Михайловна оглянулась на пустую остановку и поняла: довезти его до дома она не сможет, соседи через стену уже жаловались на лай чужой собаки, а у неё своей даже не было.
Дождь начался ещё в четыре. К тому времени, когда библиотека закрывалась и Зоя проверяла окна в читальном зале, по карнизу уже шёл ровный гул, а стёкла потели изнутри. Она прошлась по проходам, провела ладонью по корешкам в третьем ряду, как делала каждый вечер. Поправила табличку «Тише». Сложила формуляры стопкой, корешок к корешку. Надела вторые носки, шерстяные, повязала на голову платок и пошла к остановке через двор. Под ногами хлюпало.
Маршрутка ходила раз в полчаса. До следующей было ещё двадцать минут.
Зоя села на край лавки, поставила сумку на колени и стала смотреть, как капли стучат в крышу остановки тремя ритмами сразу. И вот тогда раздался писк.
Сначала она подумала, что это машина. Потом, что петли скрипят на двери киоска. Когда писк повторился в третий раз, она наклонилась.
Под лавкой, прижавшись к мокрому бордюру, сидел рыжий комок. Размером с цыпленка, не больше. Один глаз закрыт, второй слезится. Хвост тонкий, как мокрая верёвочка.
– Ох, ты, – сказала Зоя в пустоту.
Она положила сумку на сухое, сняла одну варежку, серую, без пары (вторую она потеряла ещё в прошлом году в трамвае), и протянула руку. Котёнок не дёрнулся, только моргнул. От него пахло мокрой шерстью и чем-то кислым, как пахнет в подъездах без отопления.
Зоя подцепила его ладонью под живот. Тёплый, и тоньше, чем выглядел. Сердце стучало быстро и мелко, как у птицы. На груди у него белело пятнышко, как маленькая звезда.
– Ну вот, – сказала она ещё раз, и завернула его в варежку.
Дальше нужно было думать. Зоя думала. Она перебирала в голове соседей: тётя Лида в восьмой не выносит мяуканья, у Раисы аллергия, Сима возьмёт только до утра, а потом отдаст, потому что у неё уже два. Ветлечебница на Заводской была закрыта по вечерам. Дежурный приют принимал только с направлением. Под лавкой в варежке тихо дышал котёнок, и каждое его дыхание было размером с напёрсток.
Она стояла под навесом и держала варежку у груди, и понимала, что время уходит.
В этот момент к остановке подошёл мужчина.
Он шёл медленно. Опирался на трость с резиновым наконечником, чуть припадал на правую ногу. Тёмно-синяя куртка-аляска, шапка-ушанка, не по моде, обычная. Седая щетина дня в два. Зоя его не знала. Она инстинктивно повернулась плечом, прикрывая варежку с котёнком.
Мужчина сел на дальний край лавки.
– Во льёт, – сказал он негромко, не глядя на неё.
– Льёт, – ответила Зоя.
Они помолчали. С крыши срывалась струйка и била в лужу одной и той же точкой.
– У вас там кто? – спросил мужчина.
Зоя посмотрела на него внимательнее. У него были тяжёлые веки и спокойный, чуть усталый взгляд.
– Котёнок, – сказала она. – Из-под лавки достала.
– Уг».
Мужчина повернулся к ней корпусом. Положил ладони на ручку трости, одну поверх другой.
– До какой едете?
– До Заречной.
– А я тут, через дом.
Опять помолчали.
– Я бы взяла, – сказала Зоя, и сама удивилась, что говорит это вслух. – Но у меня дома нельзя. Я уезжаю скоро к дочери.
– Угу.
Дождь не утихал.
– А у меня дома пусто, – сказал мужчина. И посмотрел на варежку. – Если хотите, я возьму.
Зоя сжала ручку сумки до белых пальцев.
Она перебрала в одну секунду всё, что её мать говорила про чужих мужчин на остановках, и всё, что она сама читала в местной газете про живодёров. И посмотрела на трость с резиновым наконечником. На потёртый рукав. На спокойные руки, лежащие крест-накрест.
– Как вас зовут, – спросила она.
– Виктор Семёнович. Лебедев.
– Зоя Михайловна.
– Очень приятно.
Он не двинулся ей навстречу, не потянулся за котёнком. Сидел, как сидел. И от этого вдруг стало легче.
Зоя встала, сделала два шага и протянула варежку. Виктор Семёнович принял её обеими руками, как принимают чашку с горячим, чтобы не расплескать. Варежка совсем закрыла его широкую ладонь.
– Серая, – сказал он.
– Одна. Вторую потеряла.
– Угу.
Он чуть приподнял варежку, заглянул внутрь. Лицо у него не изменилось, но плечи как будто опустились на сантиметр.
– Доедет, – сказал он. – У меня тут рядом.
Зоя кивнула. Маршрутка как раз поворачивала из-за угла, мигая жёлтыми. Зоя пошла к краю остановки, обернулась.
– Спасибо, – сказала она.
– Это вам спасибо, – ответил Виктор Семёнович.
Двери открылись. Зоя поднялась по ступенькам, села у окна и долго смотрела на остановку, пока её не закрыли деревья. Мужчина сидел всё так же, на дальнем краю лавки, и держал варежку у груди.
* * *
Ночью Зоя не спала.
Она прокручивала в голове его лицо, голос, паузу перед словом «угу». Перебирала каждую интонацию. Сначала ей казалось, что всё было правильно. Потом, что нужно было хотя бы записать его телефон. Потом, что нужно было не отдавать. Потом, что нужно было отдавать. И так по кругу.
В три часа она встала, налила воды из чайника, забыв, что чайник холодный, и поняла, что пьёт холодную воду из носика. Включать свет не стала. За окном стоял туман и фонарь.
– Ну вот, – сказала она в темноту.
Утром Сима зашла за солью. Зоя рассказала ей про котёнка.
– Дура, – сказала Сима спокойно, выходя из кухни с солонкой. – Ты ему ребёнка отдала.
– Котёнка.
– А ему какая разница.
– Сим, у него трость.
– Так трость не от честности, а от ноги. Бывает.
Сима ушла. Зоя осталась стоять у плиты с тряпкой в руках. На плите ничего не варилось.
Слово «дура» висело в кухне до вечера. Зоя сначала злилась на Симу, потом на себя за то, что злится. Села разбирать стопку формуляров, которые принесла из библиотеки. Колонки цифр почему-то расплывались. Она сняла очки, протёрла их подолом халата, надела обратно, и цифры всё равно стояли криво.
Через два дня она пошла в библиотеку другим путём, через двор соседнего дома. Сама не знала, зачем. Окна там были разные: где-то занавески в цветочек, где-то жалюзи, где-то просто стекло. Она прошла мимо, ничего особенного не увидела, и от этого почему-то стало хуже.
На четвёртый день она пошла туда же, но уже с другой стороны. На пятый поняла, что выходит из библиотеки раньше времени, чтобы успеть пройти двором при свете. Краем глаза она проверяла подоконники: не мелькнёт ли рыжее. Не мелькало.
К концу недели Зоя поймала себя на том, что, ставя печать в формуляр, два раза перепутала дату. Старушка-читательница посмотрела на неё внимательно и сказала:
– Вы устали, голубушка.
Зоя кивнула.
Дома по вечерам она садилась к окну с книгой, открывала её на середине и через десять минут понимала, что не помнит ни строчки. Книгу она каждый раз ставила обратно на полку, на то же место. Порядок в комнате не нарушался, и это было почему-то невыносимо.
На восьмой день она пошла в магазин за хлебом.
* * *
Магазин был на углу, тот же, что всегда. Зоя взяла полбатона, пачку гречки и встала в очередь к кассе. Перед ней стоял мужчина в тёмно-синей куртке, опирался на трость.
Сердце у неё дёрнулось куда-то в горло.
– Виктор Семёнович, – сказала она тихо.
Он обернулся. Посмотрел секунду, потом узнал.
– Зоя Михайловна, – сказал он. И улыбнулся одним углом рта. – Ну вот.
В корзинке у него была банка тушёнки, пачка молока и маленькая упаковка кошачьего корма. С рыжей кошкой на этикетке.
Зоя посмотрела на корм и почувствовала, как что-то в груди отпустило. Как будто всю неделю там был узел, и узел вдруг развязался сам.
– Жив? – спросила она.
– Живёхонький. Растёт. Уголёк.
– Уголёк?
– Он рыжий. Я как-то так назвал, ради смеха. А он откликается.
Кассир пробил их вместе, по очереди, и они вместе вышли из магазина. На улице было сухо. Снег уже сошёл, асфальт темнел.
– Если хотите, – сказал Виктор Семёнович, глядя куда-то на угол дома, – зайдите. Посмотреть. Я тут рядом, второй подъезд.
Зоя посмотрела на свой пакет с хлебом. На его трость. На небо, серое и спокойное.
– Зайду, – сказала она.
* * *
Квартира у него была однокомнатная, с маленьким коридором и кухней в шесть метров. Пахло кофе и чем-то домашним, кажется, корицей. На стене в коридоре висели часы, обычные, советские, и шли ровно.
Уголёк сидел на подоконнике, между геранью и фотографией в рамке. Подоконник был белый, кот рыжий, всё это сразу было видно. На груди у него белая «звезда». Тот самый.
– Иди сюда, – сказала Зоя.
Кот посмотрел на неё одним глазом, спрыгнул мягко и пошёл к её щиколотке. Потёрся. Завёл утробное мурчание, низкое, как у взрослого. Зоя присела на корточки, и Уголёк потёрся снова.
– Узнал, – сказала она, не очень веря.
– Угу, – сказал Виктор Семёнович от плиты. Он наливал кофе. – Они всё помнят.
Зоя выпрямилась и оглядела кухню. На батарее под окном лежала, аккуратно расправленная, серая варежка. Без пары. Чистая, видно было, что её стирали.
Зоя подошла, коснулась пальцем. Шерсть была сухая и тёплая.
– Вы её...
– Высушил, – сказал Виктор Семёнович. – Не выбрасывать же.
Они сели за стол. Кофе у него был с корицей, в банке оказалась пачка. Чашки разные: одна белая со сколом, другая голубая. Виктор Семёнович подвинул Зое голубую.
Он молчал, и она молчала. Уголёк прыгнул на стул, потом на стол, был согнан, спрыгнул и сел у плиты, глядя снизу.
– У меня жена умерла, – сказал Виктор Семёнович. Просто, как сказал бы про погоду. – В мае. Полгода уже.
Зоя сжала чашку в обеих ладонях.
– Я после этого месяца три из дома почти не выходил. Не мог. Потом нога ещё. А тут вы с этим... Он кивнул в сторону кота. – И как-то надо стало вставать утром. Молоко покупать. Песок менять.
Он сделал глоток.
– Когда вы мне его в варежке отдали, я подумал: вот, теперь есть зачем.
Он помолчал.
– Я его в первую ночь на диван не пустил. Думал, дикий, кусаться будет. Постелил ему на полу полотенце, поставил блюдце с молоком. Утром он спал у меня на груди. Когда я понял, что не помню, как он туда забрался, я первый раз за полгода заплакал. И знаете что. Ничего не сломалось. Утром встал, побрился. Купил корм.
Зоя кивнула. Не знала, что сказать, и не стала ничего говорить.
– А потом я начал ему имя придумывать. Серый, Дымок, Рыжик. Ни одно не приклеилось. А Уголёк прилип сразу, как-то само.
Он сказал это и сам себе удивился. Посмотрел в чашку.
Зоя посмотрела на варежку на батарее. Потом на фотографию на серванте, маленькую, в простой деревянной рамке. Женщина в платке, улыбается.
– Меня все эти полгода жалели, – сказал Виктор Семёнович. – А вы мне его отдали, не зная даже.
– Я боялась, что отдаю в плохие руки, – сказала Зоя, и сама удивилась, что говорит это.
– Так я и был, в общем-то, сам в плохих руках. У самого себя.
Они тихо засмеялись, оба.
Зоя допила кофе и встала.
– Я пойду.
– Заходите, – сказал Виктор Семёнович. – Когда сможете.
* * *
Дома Зоя достала из шкафа коробку с шерстью. Шерсть была старая, серая, оставшаяся от пары варежек, которые она вязала ещё при матери. Она поставила коробку на стол, развернула газету, в которую была завёрнута, и долго смотрела на клубок. Шерсть пахла нафталином и временем.
Сима зашла вечером. Увидела клубок и спицы.
– Кому?
– Никому, – сказала Зоя. – Себе.
Сима посмотрела на неё внимательно.
Зоя ничего не ответила. Она набрала первую петлю.
За окном начинался снег, негустой, медленный. Слышно было, как по подоконнику стучат снежинки. Зоя считала петли вслух, тихо, и время в кухне впервые за много дней шло само собой, без её усилия.
Через неделю она дошла до большого пальца. К тому моменту она уже два раза заходила к Виктору Семёновичу, один раз с пирогом, один раз просто так. Уголёк теперь встречал её у двери, садился на тапки и не давал разуться.
Она вязала вторую варежку. Пара должна быть.
Спасибо, друзья, за то, что читаете, за лайки и комментарии!
Присоединяйтесь к нам в Макс https://max.ru/kotofenya
Еще интересные публикации: