— И долго ты собираешься тут разлеживаться на народные деньги?
Елена шагнула в палату без стука. Ее огромный кожаный пакет с треском опустился на мою прикроватную тумбочку, едва не смахнув стеклянный стакан со стальной ложкой. Ложка звякнула.
Я не повернула головы. Я смотрела на верхушку березы за окном третьего этажа. Листья были сухими, жесткими.
— Здравствуй, Лена, — я произнесла это медленно, экономя воздух. Каждое движение грудной клетки до сих пор отзывалось в пояснице тупой, тянущей ломотой. — Дверь надо закрывать.
Лена обернулась, мазнув подолом дорогого пальто по краю моей тумбочки. Ее пальцы, унизанные крупными золотыми кольцами, уперлись в бортик казенной кровати.
— Дверь ей закрой, — Лена хмыкнула, осматривая комнату с выражением глубокого брезгливого неудовольствия. — Устроили тут санаторий для избранных. Двухместная палата, телек на стене. Илюша там с ума сходит, счета оплачивает, а она тут прохлаждается.
Я перевела взгляд на тумбочку. Рядом с ее пакетом лежал мой стальной реставрационный шпатель с узким, отполированным до блеска лезвием. Я забрала его из мастерской перед самой госпитализацией, просто чтобы держать в руках привычную вещь. Он пах сухим деревом и старым клеем.
— Илья не оплатил отсюда ни одного рубля, — я ответила тихо, глядя прямо в ее круглые, подведенные черным карандашом глаза. — Это мои сбережения. Семьдесят пять тысяч за двухнедельный курс восстановления.
Лена всплеснула руками, отчего кольца снова звякнули.
— Да откуда у тебя такие деньги? — она сделала шаг вперед, нависая над подушкой. — Книжки свои пыльные с места на место перекладываешь за копейки. Не смеши меня, Аня. Брат стесняется сказать, что весь в долгах из-за твоей спины, а я не дура. Я все вижу.
Я промолчала. Мои пальцы коснулись прохладной ручки шпателя. Лена дернула плечом, подошла к окну и резко задернула штору, погрузив палату в серые, душные сумерки.
— Свет режет, — бросила она через плечо. — И вообще, врач твой сказал, что тебе ходить надо, а не лежать. Хватит из себя умирающую строить. В наше время с такими болячками на грядках работали, и ничего, живы остались.
Она подошла ближе и бесцеремонно ткнула мыском своего остроносого сапога в серый чехол подушки под моей головой. Подушка мягко прогнулась и тут же вернула форму.
— А это еще что за уродство? — Лена прищурилась. — Специальная, что ли?
— Ортопедическая, — я убрала руку со шпателя и положила ее на живот. — Девять тысяч пятьсот рублей. Без нее я не могу спать больше двух часов подряд. Позвоночник должен быть зафиксирован.
Лена издала короткий, лающий звук, который у нее заменял смех.
— Девять с половиной тысяч за кусок поролона? — она покачала головой, искренне возмущенная этой цифрой. — Да вы с ума сошли. Илюша ходит в дырявых ботинках, а она на подушках за десять тысяч спит. Капризы это все, Аня. Обычная лень и бабские капризы.
Она отошла к вешалке, скинула пальто и осталась в обтягивающем трикотажном платье кирпичного цвета. Пахло от нее тяжелыми, приторными духами, от которых у меня тут же заломило в висках.
— Я побуду тут пару дней, — заявила она, усаживаясь на соседнюю, пустующую койку. — Присмотрю за тобой. А то Илюша места себе не находит. А я сразу разберусь, где тут правда, а где твоя симуляция.
Я закрыла глаза. Внутри, где-то глубоко под ребрами, зажегся маленький, холодный огонек. Я не стала спорить. Я просто повернулась на бок, превозмогая вспышку боли в крестце, и уткнулась лицом в серую ткань подушки.
Градус заботы
В палату вошла санитарка, пожилая женщина в синем халате, неся пластиковое ведро с водой. Швабра глухо стукнула о косяк.
— Девочки, я быстренько полы протру, — негромко сказала она, направляясь к моему углу.
Лена, сидевшая в телефоне, резко подняла голову. Ее лицо мгновенно приняло выражение оскорбленного достоинства.
— Куда по мытому? — повысила она голос, хотя санитарка даже не дошла до нее. — Мы только что устроились. Ходят тут, пыль поднимают. Выйдите и зайдите позже, когда я разрешу.
Пожилая женщина замерла, растерянно перебирая пальцами черенок швабры.
— Так у меня график, милая... — тихо начала она.
— График у нее, — перебила Лена, поднимаясь с кровати. — Я сама старший администратор в клинике и знаю, как ваши графики пишутся. Вышли, я сказала. Нечего тут заразу разносить.
Я видела, как у санитарки задрожали губы. Она молча развернулась и потащила ведро назад в коридор. Я промолчала. Из-за дикой усталости и ноющей боли в пояснице мне не хотелось тратить силы на чужие ссоры. Это было неправильно, я знала, но промолчала, закрыв глаза.
— Вот так с ними и надо, — удовлетворенно произнесла Лена, возвращаясь на место. — Разопустились тут без контроля. Кстати, у тебя чай есть?
Она не дождалась ответа. Ее руки уже перебирали пакеты в моем тумбочном ящике. Она достала пачку зеленого чая, которую мне привезла коллега из мастерской, и сушки.
— Чай без сахара, что ли? — Лена недовольно поморщилась, бросая сушку в рот. — Ладно, сойдет. Слышь, Ань, а плед этот твой шерстяной откуда?
Она потянула за край мягкого серого пледа, который лежал у меня в ногах. Его подарил мне отец много лет назад.
— Из дома привезла, — тихо ответила я.
— Мне холодно что-то, дует от окна, — Лена решительно сдернула плед с моих ног. — Я укроюсь, ладно? Ты все равно под казенным одеялом лежишь, тебе хватит.
Я промолчала снова, хотя без пледа ступни тут же обдало сквозняком из щели под подоконником. Я просто сжалась в комок, чувствуя, как внутри закипает тяжелая, темная злость.
Ближе к вечеру Лена пошла в буфет. Вернулась она со стаканом брусничного морса, который предназначался мне на ужин — его принесла медсестра, пока Лены не было.
— Вкусный морс, — Лена сделала большой глоток, шумно втянув жидкость через край. — Кисленький. Тебе все равно нельзя много пить, отекать будешь. Врач твой, кстати, смешной такой. Я его в коридоре поймала, расспросила.
Я приподнялась на локте, превозмогая сопротивление мышц спины.
— Зачем ты с ним разговаривала, Лена?
— А затем! — она с размаху села на край моей кровати. Старый матрас прогнулся, и мой позвоночник отозвался резким, режущим спазмом. Я стиснула зубы. — Брат из-за твоих капризов на двух работах корячится, лица на нем нет. Ты тут лежишь в тишине, а он там загибается. Мне его жалко, понимаешь? Он у меня один.
Ее голос вдруг стал тихим, почти искренним. В нем прозвучала настоящая, застарелая боль за брата, которую нельзя было просто так отмахнуть. Она действительно верила, что спасает Илью от меня.
— Илья работает в обычном режиме, — я выдохнула сквозь зубы, стараясь не шевелиться. — Ремонт на кухне он затеял сам, я была против. И деньги на этот центр — мои лично.
— Да ладно тебе сказки рассказывать! — Лена махнула рукой, и ее тяжелые духи снова ударили мне в нос. — Знаем мы ваши личные деньги. Муж и жена — одна сатана. Все из одного кармана берется. Ты бы лучше о нем подумала, а не о своей спине. Потерпеть можно. Все терпят. Я вот с миомой три года ходила, пока на операцию скопила, и не ныла так, как ты.
Она встала, подошла к моей тумбочке и взяла в руки стальной шпатель.
— Это еще зачем тут? — она покрутила инструмент перед носом. — Острый какой. Хлам всякий с работы тащишь. Место только занимает.
— Положи на место, Лена, — мой голос прозвучал жестче, чем обычно.
— Ой, какие мы нервные, — она небрежно бросила шпатель обратно. Он упал на самый край, едва не соскользнув на линолеум. — Ладно, спи давай. Завтра у тебя эти твои процедуры с утра, магниты какие-то. Я проверю, как ты туда пойдешь. А то, может, и ходить-то не можешь только при мне.
Она улеглась на соседнюю кровать, накрывшись моим отцовским пледом, и почти сразу захрапела — тяжело, с присвистом. Я лежала в темноте, глядя на серый потолок. Боль в спине не утихала, но еще сильнее болело внутри от этого липкого, бесцеремонного присутствия, которое медленно, сантиметр за сантиметром, забирало мое пространство.
Другое лицо
В половине восьмого утра я заставила себя подняться. Лена еще спала, уткнувшись носом в шерстяную ткань чужого пледа. Кольца на ее руке тускло поблескивали в утреннем свете.
Я медленно, держась за стену, дошла до туалетной комнаты в конце коридора. Возле раковины висело маленькое зеркало в пластиковой раме. Я подняла глаза и замерла.
Из стекла на меня смотрела незнакомая женщина. Серое, осунувшееся лицо, темные круги под глазами, пряди волос, свалявшиеся на затылке. Но главным были глаза — в них появилось какое-то жалкое, пришибленное выражение удобного человека, который готов сносить любые плевки, лишь бы не устраивать скандал.
Я вспомнила себя месяц назад в мастерской. Как я уверенно восстанавливала хрупкие страницы инкунабулы четырнадцатого века, где одно неверное движение пальца могло уничтожить историю. Мои руки тогда не дрожали. Мой голос был твердым. Куда все это делось? Из-за того, что родственница мужа решила поиграть в хозяйку моей жизни?
Я вернулась в палату. Лена уже проснулась и сидела на кровати, перебирая вещи в моей сумке, которая стояла под тумбочкой.
— Что ты там ищешь? — я остановилась у двери.
— Да зарядку твою ищу, — буркнула она, даже не подняв глаз. — Моя не тянет что-то. И вообще, у тебя тут бардак в сумке. Документы какие-то, чеки. Выбросить половину надо.
— Оставь сумку в покое, — сказала я. Мой голос был тихим, но Лена на секунду замерла. Потом дернула плечом и поднялась.
— Ой, ладно, больно надо. Я в буфет пойду, там девчонки говорили, выпечку свежую завезли. Тебе взять чего? Хотя тебе мучное вредно, спина еще шире станет.
Она схватила свой кошелек и выскочила в коридор, громко хлопнув дверью.
Через десять минут в палату заглянула Тамара Ивановна, старшая медсестра. Ее строгое лицо в белом колпаке выглядело усталым.
— Анна Александровна, на магнитотерапию готовы? — спросила она, сверяясь со своим журналом. — В тринадцатый кабинет. Направление с собой возьмите.
— Да, сейчас иду, — я взяла с тумбочки бумажный бланк.
— А родственница ваша где? — Тамара Ивановна нахмурилась. — Шумит она много. Нам тут жаловаться начали из соседней палаты. Вы уж скажите ей, чтобы потише.
— Она ушла в буфет, — я опустила глаза. — Я поговорю с ней.
Я вышла из палаты. До тринадцатого кабинета нужно было идти через весь длинный коридор, а потом спускаться на второй этаж. Каждые несколько шагов давались с трудом, мышцы спины словно налились свинцом. Процедура длилась долго — сорок минут я лежала под тяжелыми индукторами, слушая мерное, глухое гудение аппарата. Этот звук немного успокаивал. В голове прояснялось. Я понимала, что возвращаться в палату, где сидит Лена, я больше не хочу. Точнее, не хочу возвращаться туда прежней.
Когда я наконец поднялась обратно на третий этаж, у двери тридцать две палаты стояла Тамара Ивановна. Из-за закрытой двери доносился странный, глухой шорох.
— Анна Александровна, подождите, — медсестра придержала меня за локоть. — Там ваша... делает что-то. Я зайти хотела, да неудобно.
Я мягко освободила руку и толкнула тяжелую деревянную дверь.
Белые хлопья
Комната была залита бледным утренним светом. Прямо посреди линолеума, окруженная мелкими белыми крошками и хлопьями вспененного полиуретана, стояла Лена.
В ее правой руке были зажаты большие портновские ножницы с черными ручками — она всегда носила их с собой в пакете, собираясь укоротить какие-то брюки. В левой руке она держала серый чехол от моей ортопедической подушки. Сама подушка была безжалостно разрезана пополам. Плотная, дорогая пена памяти была искромсана на куски, крупные хлопья наполнителя усеяли пол вокруг ее ног, пара кусочков застряла в ворсе моего шерстяного пледа.
— Что ты делаешь, Лена?
Я произнесла это абсолютно спокойно. Внутри меня не оборвалось ничего, не было никакой паники. Наступила та самая холодная, звенящая ясность, которая помогает реставратору, когда редчайший лист бумаги начинает рваться под пальцами.
Лена вскинула голову. На ее лице не было ни капли страха. Она посмотрела на меня с легкой, снисходительной улыбкой, словно сделала мне одолжение.
— А, пришла? — она небрежно взмахнула ножницами. — Да вот, порядок навожу. Терпеть полезно, Анечка! Избаловалась ты в своих музеях, на подушках за десять тысяч спишь, пока мой брат копейки считает. Поспишь на обычном, плоском матрасе ночку-другую, вся твоя дурь из головы и выйдет. Боль, она людей сильнее делает. Очищает, так сказать.
Она искренне улыбалась, уверенная в своей абсолютной, железобетонной правоте показушного хозяина жизни.
Тамара Ивановна за моей спиной ахнула, прижав ладонь к губам.
— Господи... Да это же хулиганство... — прошептала медсестра.
Лена даже не повернулась в ее сторону. Она бросила ножницы на мою тумбочку — они звякнули рядом со стальным шпателем — и стряхнула белый поролон с пальцев.
— Ой, да ладно вам, устроили трагедию из-за тряпки, — снисходительно протянула она, глядя на меня. — Новую купишь. В Фикс Прайсе за триста рублей отличные подушки лежат, синтепоновые. Илюша целее будет.
Я сделала два шага вперед. Спина отозвалась болью, но я не обратила на нее внимания. Моя рука опустилась на тумбочку. Пальцы легли на прохладную, гладкую ручку стального шпателя. Я подняла его и направила кончик лезвия прямо на Ленину грудь. Не близко — между нами было метра полтора, но инструмент в моей руке замер неподвижно. Это был мой рабочий инструмент, и сейчас он возвращал мне мою силу.
— Тамара Ивановна, — я не сводила глаз с Лениного лица. — Пожалуйста, вызовите дежурного администратора и начальника охраны центра. Прямо сейчас.
Лена на секунду нахмурилась, но тут же снова хмыкнула, скрестив руки на груди.
— Ты кого тут пугать вздумала, пипетка музейная? — ее голос стал громче. — Какая охрана? Я сестра твоего мужа! Я имею право...
— Вы не имеете права находиться здесь, — перебила я ее. Мой голос был тихим, ровным и очень тяжелым. — Тамара Ивановна, мы сейчас составляем официальный акт о порче личного имущества пациента на территории медицинского учреждения. Стоимость уничтоженной вещи — девять тысяч пятьсот рублей. Электронный чек из ортопедического салона у меня в телефоне. Это уголовная статья об умышленном уничтожении чужого имущества.
Улыбка медленно, как подтаявшее желе, начала сползать с Лениного лица. Ее глаза округлились.
— Какая статья? Ты с ума сошла? Из-за подушки? — в ее интонации впервые прорезалась растерянность. — Илюша тебе этого не простит!
— Илья здесь ни при чем, — я сделала еще шаг вперед, не опуская шпатель. — Это платная клиника. Здесь везде камеры. Вы проникли в палату, уничтожили мое медицинское приспособление, назначенное врачом после травмы позвоночника. Это не просто порча имущества. Это причинение вреда здоровью в период реабилитации. Как думаешь, Лена, что скажет твое руководство в клинике, когда туда придет официальный запрос из полиции с актом порчи имущества? Старший администратор со статьей за хулиганство — отличная реклама для медицинского центра.
Лена побледнела. Ее холеные щеки пошли красными пятнами. Она перевела взгляд на медсестру.
— Да ладно вам... Тамара... ну скажите ей! Мы же пошутили... Это семейное... — ее голос сорвался на жалкий, заискивающий тон.
Но Тамара Ивановна впервые не смогла смолчать. Она шагнула в палату, встав рядом со мной, и ее строгое лицо стало каменным.
— Никаких шуток, Елена Сергеевна, — громко и отчетливо произнесла медсестра. — Я лично вижу ножницы в ваших руках. Я лично вижу уничтоженное имущество нашей пациентки. И я сейчас вызову не только администратора, но и наряд полиции. У нас договор с вневедомственной охраной, они через пять минут будут здесь. Оформлять хулиганство.
В палате повисла тяжелая, душная тишина. Лена смотрела на нас двоих, и в ее глазах отразился настоящий, первобытный страх. Страх потерять работу, получить судимость, оказаться виноватой перед всеми. Полноценный, звенящий шок.
Новый счет
Она перевела деньги через Сбербанк Онлайн прямо там, в палате, не отходя от кучи поролона. Ее пальцы так сильно дрожали, что она три раза неправильно вводила номер моего телефона.
— Девять с половиной... — пробормотала она, глядя в экран смартфона. — Перевела. На, смотри. Только заявление не пишите. Слышишь, Аня? Не пишите.
Я проверила уведомление. Девять тысяч пятьсот рублей упали на мою карту.
— Собирай свой пакет, Лена, — я опустила шпатель на тумбочку. — И уходи. Чтобы в этом центре я тебя больше не видела. И дома тоже.
Она не стала спорить. Хватала свои вещи, швыряла их в кожаную сумку, просыпая мимо остатки сушек. Ее духи, смешанные с запахом страха и пота, казались теперь совсем удушающими. Напоследок она попыталась выдернуть мой шерстяной плед, но Тамара Ивановна резко перехватила ее руку.
— Чужое не трогайте, — отрезала медсестра.
Лена выскочила из палаты, даже не закрыв за собой дверь. Ее шаги быстро затихли в конце коридора. Отношения были мертвы — я знала, что теперь для всей семьи мужа я стану врагом номер один, сухой и безжалостной тварью, которая едва не посадила родственницу из-за куска поролона. Но мне было все равно. Внутри горел тот самый чистый, холодный огонь.
Пришла санитарка, та самая, которую Лена выставила утром. Она молча, без единого упрека, вымела белые хлопья с линолеума, аккуратно стряхнула мой плед и сложила его на стуле.
— Спасибо вам, — тихо сказала я ей.
Она только кивнула, улыбнувшись одними глазами.
Я осталась одна. Я села на кровать, взяла в руки телефон и открыла приложение Озон. Отыскала ту самую модель подушки, серую, с удобной выемкой под шею. Нажала кнопку «Купить». Списать с карты девять тысяч пятьсот рублей.
Я отложила телефон на тумбочку, рядом со стальным шпателем. Подушку привезут завтра на пункт выдачи рядом с домом, Илья заберет. Или не заберет — тогда я дойду сама после выписки. Это больше не имело значения.
Я легла на жесткий казенный матрас, подложив под голову свернутый шерстяной плед отца. Спина болела, но внутри, под ребрами, наконец-то стало очень просторно и легко.
Как вы считаете, должна ли была Анна простить золовку ради сохранения мира в семье мужа, или официальный отпор — единственный способ остановить бесцеремонного человека?
