Пятьдесят тысяч рублей. Именно столько не хватало на экстренную операцию моему отцу, когда Антон, даже не моргнув глазом, перевёл наши отложенные деньги на карту своей матери. На покупку новой мягкой мебели в её гостиную. Я стояла посреди нашей тесной прихожей, до боли в побелевших пальцах сжимая направление от кардиолога, и смотрела, как муж невозмутимо завязывает шнурки на ботинках.
— Антон, ты же знаешь, папе на следующей неделе ложиться в клинику. Нам не хватает этой суммы на качественный кардиостимулятор, который настоятельно советовал врач, — мой голос предательски задрожал, срываясь на сухой кашель от подступившего к горлу кома.
Муж аккуратно расправил складку на брюках, поморщился, словно я включила дрель прямо над его ухом в выходной день, и снисходительно вздохнул.
— Даша, ну давай без этих твоих вечных драм. Твой Степан Ильич ещё мужик хоть куда, крепкий, вон всю зиму снег на даче сам чистил, дрова колол. Поставят ему по квоте обычный стимулятор, бесплатно, ничего с ним не случится. А у моей мамы давление скачет от старого дивана, спина болит спать на продавленном. Ей покой нужен и комфорт. Мои родители старенькие, им помогать надо, пока они живы. А твои — ещё о-го-го, сами справятся. И вообще, это моя премия, я имею право потратить её на свою мать.
Восемь долгих лет я жила по его правилам. Восемь лет я была невероятно удобной, всё понимающей женой и безотказной невесткой. Но жизнь очень доходчиво расставляет всё по своим местам, безжалостно срывая маски с тех, кого ты привыкла считать надёжной опорой.
Наш брак с Антоном с самого первого дня строился на негласном, но железобетонном правиле: есть его семья, требующая постоянной опеки, сочувствия и вливаний, и есть моя, которая должна справляться со всем сама и по возможности не отсвечивать. Когда мы только поженились, свёкру со свекровью едва перевалило за пятьдесят пять. Возраст активности и путешествий, но вели они себя так, словно им уже глубоко за восемьдесят. Маргарита Львовна картинно хваталась за сердце при любом сквозняке или плохой новости по телевизору, а Илья Петрович без конца жаловался на «старческую немощь», целыми днями просиживая перед экраном в растянутом трико.
Мои родители, напротив, были людьми деятельными и энергичными. Мама, проработавшая почти тридцать лет старшей медсестрой в хирургии, и папа, бессменный мастер цеха на заводе, органически не умели сидеть без дела. На нашу свадьбу они подарили нам солидную сумму — свои многолетние накопления, отказывая себе в отпусках и обновках, чтобы мы могли взять ипотеку на «двушку» и не мыкаться по съёмным углам. Родители Антона торжественно вручили нам старый сервиз «Мадонна», пылившийся у них в серванте со времён царя Гороха, и трогательно прослезились, сетуя на то, что пенсии маленькие, а здоровье уже совсем не то.
— Ты же понимаешь, Дашунь, — обнимал меня тогда новоиспечённый муж, пряча сервиз в коробку. — Они всю жизнь на меня положили, тянули как могли, надо их беречь.
Я понимала. И искренне старалась быть хорошей девочкой. Каждые выходные мы ездили к его родителям на другой конец города: я мыла им окна, вычищала квартиру до блеска, готовила еду в контейнерах на неделю вперёд, пока Антон чинил то подтекающий кран, то расшатавшуюся дверцу шкафа. Свекровь сидела в кресле-качалке, мелкими глотками попивая чай с мелиссой, и руководила процессом.
— Дашенька, ты там в углах-то шваброй не ленись, посильнее три, — тянула она болезненным, слабым голосом. — А то у меня от пыли сразу одышка начинается и тахикардия.
На моих родителей времени у нас почти не оставалось. Мы заезжали к ним от силы раз в месяц, на пару часов, как дежурные родственники. Мама всегда накрывала шикарный стол, суетилась, папа доставал свои фирменные домашние наливки. Они никогда ни о чем нас не просили, ни на что не жаловались. Наоборот, каждый наш визит заканчивался тем, что багажник нашей машины доверху забивался банками с соленьями, домашним мясом, свежими овощами с их огорода и домашней выпечкой. Антон принимал это как должное. Он с огромным удовольствием уплетал тёщины котлеты и пироги, но если папа робко просил его помочь на выходных перевезти доски для забора на даче, у мужа тут же находились неотложные и архиважные дела.
— Даш, ну пусть наймут кого-то из местных, заплатим им пару тысяч, — отмахивался он, не отрываясь от смартфона. — Твой отец ещё крепкий, сам справится, если что, он мужик рукастый. А мне сегодня маму надо в поликлинику везти на физиотерапию, она боится на автобусе ехать, там сквозняки и грипп ходит.
Годы шли, и эта уродливая модель семьи вросла в нас намертво. Деньги из нашего общего бюджета текли в карман родителей Антона непрерывным ручейком. То Маргарите Львовне срочно требовалась дорогая путёвка в санаторий для профилактики суставов, то Илье Петровичу нужно было обновить зимнюю резину на его старенькой «Ниве», на которой он выезжал от силы три раза за зиму. Любые мои робкие попытки возразить, напомнить, что мы тоже хотим в отпуск или нам нужно обновить бытовую технику, пресекались железобетонным аргументом мужа:
— Даша, мои родители старенькие, им помогать надо! У них, кроме меня, никого нет, кто им стакан воды подаст? А твои работают, у них и зарплаты, и пенсии, и дача их кормит.
Когда я забеременела нашим первенцем, Тёмой, мне казалось, что теперь-то фокус внимания Антона сместится на нашу собственную тему. Ребёнок требует и денег, и огромного внимания. Но я жестоко ошибалась. Даже рождение долгожданного внука Маргарита Львовна умудрилась перевернуть так, чтобы оказаться в центре событий и перетянуть одеяло на себя. В день моей долгожданной выписки из роддома у неё внезапно случился «жуткий приступ гипертонии». Антон, вместо того чтобы встречать жену с цветами и шариками, помчался к матери на другой конец города вызывать скорую и сидеть у её постели. Из роддома меня забирали мои «крепкие» родители. Папа нёс свёрток с внуком, бережно прижимая его к груди своими грубыми рабочими руками, а мама поддерживала меня под руку, видя, как я стискиваю зубы и едва сдерживаю слёзы обиды.
Шёл пятый год нашему Артёму, когда грянул настоящий гром. Мой отец, тот самый, который никогда не жаловался на здоровье и тянул на себе дачу и работу, внезапно упал прямо в цеху. Обширный инфаркт, реанимация, пищащие приборы, долгие, страшные недели в больнице, когда врачи не давали никаких прогнозов. Мир вокруг меня рухнул и рассыпался на острые осколки. Мама постарела лет на десять за несколько дней, круглосуточно дежуря у его кровати. Я разрывалась между маленьким сыном, работой, на которую пришлось спешно выйти из затяжного декрета, и больничными коридорами.
Именно тогда лечащий врач отвёл меня в сторону и озвучил ту самую сумму — доплата за хороший импортный кардиостимулятор, который давал папе шанс на полноценную долгую жизнь, а не жалкое существование с постоянной одышкой, слабостью и риском внезапной остановки сердца в любой момент.
У нас на накопительном счёте лежало двести тысяч. Мы копили их на ремонт в детской и новую мебель для Тёмы. Я летела домой как на крыльях, уверенная, что Антон без малейших колебаний согласится дать часть этих денег. Это же вопрос жизни! Но произошло то самое утро в прихожей.
Я смотрела в спину мужа, который спокойно надевал пальто, собираясь на работу.
— Деньги я перевёл маме ещё вчера вечером, — бросил он через плечо, открывая дверь. — Закажут диван сегодня, обещали доставку к обеду. И не смотри на меня так, Даша. Твои родители всю жизнь работали и откладывали, наверняка у них есть серьёзная заначка. Пусть сами свои проблемы решают, не маленькие.
Дверь захлопнулась. Я медленно опустилась на пуфик, прижимая руки к груди. В ушах звенело. В памяти вдруг всплыло, как мой отец, тайком от мамы, совал Антону в карман куртки пятитысячные купюры «на бензин», когда мы уезжали от них. Вспомнила, как мама ночами вязала для Антона тёплые свитера из дорогой шерсти. Вспомнила, как они отдали нам всё до копейки на эту самую квартиру, в которой сейчас мой муж лишил моего отца шанса на жизнь ради дивана для своей матери.
Мой взгляд упал на недавний детский рисунок, небрежно прикреплённый магнитом к холодильнику. Тёма нарисовал нашу семью: я, он и папа. И я осознала: у нас нет семьи. И никогда не было. Есть Антон, без конца обслуживающий капризы своих инфантильных, эгоистичных родителей, и есть я — удобная функция, тянущая на себе наш быт и годами закрывающая глаза на его потребительское отношение.
Я достала телефон и набрала номер мамы.
— Мамочка, не плачь, слышишь? — твёрдо, без единой слезинки сказала я в трубку, услышав её тихие всхлипывания на том конце. — Папе поставят самый лучший аппарат. Всё будет хорошо.
Я не стала говорить ей правду про Антона. Не сегодня. Я просто положила телефон, оделась, зашла в детскую, чтобы поцеловать спящего сына, и поехала в банк. Я ещё не знала, как именно буду выплачивать этот долг со своей небольшой зарплаты, но точно знала одно: за эту операцию мой муж не заплатит ни копейки. И за свою комфортную жизнь за мой счёт — тоже.
Кредитный специалист, девушка с идеально выпрямленным каре и намертво приклеенной дежурной улыбкой, монотонно зачитывала условия договора. Тридцать четыре процента годовых. Обязательная страховка жизни, от которой нельзя отказаться, иначе банковская система автоматически отклонит заявку. Огромная, откровенно грабительская переплата. Я молча кивала, глядя, как из громоздкого офисного принтера медленно ползут тёплые листы бумаги. В этот момент сухие цифры в графике платежей не имели ровным счётом никакого значения. Значение имел только ровный, бесперебойный стук папиного сердца на больничных мониторах, который я отчаянно хотела услышать.
Я расписалась везде, где мне поставили галочки карандашом, даже не вчитываясь в мелкий шрифт на последних страницах. Деньги упали на карту через сорок минут, когда я уже спускалась по эскалатору в метро. Прямо на ходу, лавируя в плотном потоке спешащих пассажиров, я зашла в банковское приложение и перевела всю сумму по реквизитам клиники. Только после того, как на экране высветилась зелёная галочка, подтверждающая оплату, меня накрыло. Я прислонилась лбом к холодной мраморной колонне станции, крепко зажмурилась и впервые за эти несколько суток судорожно выдохнула.
Операцию назначили на раннее утро вторника. Эти часы ожидания в гулком коридоре кардиологии слились для меня в один бесконечный, вязкий кошмар. Мама сидела на жёсткой банкетке рядом в стареньком сером кардигане, судорожно сжимая в руках истёртый пластиковый стаканчик с давно остывшей водой, и неотрывно смотрела на белые двустворчатые двери операционной. От неё пахло аптечным корвалолом и ледяной безысходностью. Когда хирург, высокий сутулый мужчина с глубокими тёмными кругами под глазами, вышел к нам, на ходу стягивая маску, я буквально перестала дышать.
— Всё прошло штатно, — сказал он хриплым голосом, устало массируя виски. — Аппарат отличный, приживается хорошо. Ритм мы восстановили. Жить будет долго. Ваш муж, кстати, молодец, что настоял на этой импортной модели, с бесплатным аналогом по квоте мы бы такую стабильность не вытянули. Возраст всё-таки.
Мама тут же глухо зарыдала, уткнувшись мокрым лицом мне в плечо. А я почувствовала, как внутри всё заледенело и стянулось в тугой узел от слов врача про мужа. Мама ведь была абсолютно уверена, что это Антон отдал наши семейные сбережения, чтобы спасти тестя. Я не стала её разубеждать. Пусть пока думает так. Ей сейчас категорически нельзя волноваться.
Домой я вернулась поздно вечером, выжатая как лимон, с гудящими от напряжения ногами. В прихожей валялись раскиданные прямо на проходе ботинки Антона — его фирменный стиль. Из кухни доносился его раздражённый голос — он с кем-то на повышенных тонах ругался по телефону.
Я тихо разделась, прошла в ванную, долго мыла руки под горячей водой, стараясь смыть с себя въедливый запах больницы, и только потом заглянула на кухню. Муж мерил шагами тесное пространство между плитой и столом, зажав смартфон плечом, и яростно, с громким звоном размешивал сахар в своей любимой кружке.
— Мам, ну я же просил грузчиков поставить его к окну! Зачем ты им сказала тащить его к стенке? — возмущался он, нервно дёргая плечом. — Ну конечно, он теперь перегораживает проход к балкону! Он же угловой! Нет, я не могу сейчас приехать и перетащить его, у меня поясница отваливается после офиса. Завтра приеду. Да не плачь ты, ну мам, перестань пить таблетки!
Он с раздражением сбросил вызов, с грохотом швырнул телефон на столешницу и только тогда заметил меня, застывшую в дверном проёме. Ни единого вопроса о том, как прошла тяжелейшая операция. Ни полслова о моём отце. Его лицо было покрыто красными пятнами от раздражения, а на лбу залегла глубокая, уродливая морщина.
— Представляешь, — с ходу начал он, словно продолжая прерванный монолог, даже не поздоровавшись. — Эти грузчики из доставки мало того, что опоздали на три часа, так еще и поставили диван не туда. Мать там чуть в обморок не упала от расстройства. Говорит, цвет обивки при искусственном свете кажется не бежевым, а каким-то грязно-жёлтым. У неё тут же давление подскочило, скорую собиралась вызывать.
Я стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, смотрела на этого человека и поражалась одной невероятно простой вещи: как я могла восемь долгих лет не замечать этой абсолютной, непробиваемой, чудовищной глухоты?
Антон сделал большой глоток чая, поморщился. Видимо, опять переборщил с сахаром. Посмотрел на меня с привычным, хозяйским ожиданием.
— Слушай, Даш. Тебе завтра ко второму уроку в школу, да? — он вдруг вспомнил моё расписание, что было уже само по себе событием вселенского масштаба. — Сгоняй к матери с утра, а? У неё там давление шарашит, она расстроена до слёз. Поможешь ей там всё протереть от пыли, чехлы накинуть, заодно посмотришь, может, и правда диван можно вдвоём по ламинату сдвинуть. А то мне завтра к девяти на планёрку к шефу, я физически не успею заехать.
Он произнёс это обыденным тоном, не терпящим никаких возражений. Привычным тоном человека, который точно знает, что его удобная, вечно всё понимающая жена сейчас покорно кивнёт, молча заведёт будильник на полтора часа раньше и поедет на другой конец города двигать тяжёлую мебель и выслушивать нудные жалобы свекрови на грязно-жёлтый оттенок ткани.
Я молча прошла к раковине, взяла влажную губку и принялась стирать со столешницы невидимые пятна. Движения были медленными, механическими и абсолютно спокойными.
— Нет, — произнесла я ровным голосом, даже не обернувшись в его сторону.
За спиной звякнула чайная ложка, которую Антон выронил из пальцев на блюдце.
— Что значит «нет»? — в его голосе прозвучало абсолютно искреннее, незамутненное непонимание, к которому уже начала примешиваться нотка зарождающегося гнева. — Даша, ты не слышала меня сейчас? Маме плохо. Она из-за этого проклятого дивана места себе не находит в квартире. Тебе что, сложно заехать на полчаса и помочь? Ты же всё равно мимо на метро едешь!
Я сполоснула губку под струёй воды, очень тщательно отжала её до последней капли и аккуратно положила на край раковины. Затем медленно повернулась к мужу. В этот самый момент я не чувствовала ни жгучей обиды, ни злости, не желала что-то ему доказывать.
— Антон, мой маршрут на работу не проходит через дом твоей матери, это крюк в двенадцать километров по утренним пробкам. Но дело даже близко не в этом, — я смотрела прямо ему в глаза, не моргая, и он, кажется, впервые за очень долгое время неуютно поежился под моим прямым взглядом. — Я больше никогда не поеду убираться в её квартире. И двигать новый диван, купленный на деньги, которые должны были пойти на спасение моего отца, я тоже не буду. Ни завтра, ни послезавтра. Никогда.
Лицо мужа мгновенно пошло неровными бордовыми пятнами. Он резко, со скрипом отодвинул стул.
— Опять ты за свое! Тебе лишь бы поскандалить на пустом месте и вымотать мне нервы! — взорвался он, сжимая кулаки. — Я тебе уже вчера всё русским языком объяснил! Мои родители...
— Твои родители, — жёстко перебила я, — взрослые, дееспособные люди, которые за эти годы филигранно научились манипулировать своим здоровьем ради внимания и денег. А моему отцу сегодня утром поставили кардиостимулятор, чтобы он мог просто продолжать дышать. Я взяла кредит в банке под тридцать четыре процента. И я буду платить его сама, со своей зарплаты. А ты завтра же собираешь свои вещи и едешь жить к своей маме. Будешь круглосуточно двигать диваны, мерить давление и подбирать правильные оттенки бежевого в интерьер.
— Что ты несешь? Какие ещё вещи?! — Антон нервно, лающим звуком усмехнулся, но в его забегавших глазах мелькнула откровенная паника. — Ты совсем с катушек слетела? Это моя квартира! Я здесь прописан!
Я чуть склонила голову набок и горько усмехнулась. Какая же предсказуемая, банальная до тошноты реакция.
— Эта квартира куплена в законном браке. Но первоначальный взнос, Антон — это деньги моих родителей. До самой последней копейки. И чеки, и банковские выписки со счетов у меня сохранены. Я завтра же подаю заявление на развод и раздел имущества. И поверь мне, я найму самого въедливого адвоката в этом городе, чтобы вывернуть всё так, что ты уйдёшь отсюда ровно с тем же пыльным сервизом, с которым сюда восемь лет назад пришёл.
Я развернулась и вышла из кухни, оставив его стоять посреди комнаты с открытым ртом. Впервые за всю нашу совместную жизнь я не собиралась искать компромиссы или быть мудрой женщиной. Я зашла в спальню, достала большую дорожную сумку. Игра в удобную жену официально закончилась.
Сборы заняли от силы минут сорок. Я скидывала в большую дорожную сумку свои базовые вещи. Рядом на диване лежал чемодан Тёмы, куда я сложила его любимые вещи, пару книжек с картинками про поезда и затёртый до серости плюшевый заяц, без которого шестилетний сын категорически отказывался засыпать. Сам Тёмочка послушно сидел на обувнице в прихожей, испуганно поглядывая то на меня, то на отца.
Антон первые десять минут просто стоял у двери, привалившись плечом к зеркальному шкафу-купе, и молча наблюдал за моими перемещениями. На его лице читалась термоядерная смесь растерянности и привычного мужского снисхождения: мол, сейчас перебесится, а к полуночи вернётся. Когда я потянулась за курткой сына, Антон наконец отлепился от стены и сделал шаг вперёд, перегородив проход:
— Даш, ну ты серьёзно? Куда ты пацана на ночь глядя потащишь? К родителям? Там же отец твой после инфаркта, лазарет настоящий. Давай остынь, сними с него сапоги. Сама катись куда хочешь, раз шлея под хвост попала, а сына оставь дома. Нечего ему по чужим углам мотаться.
Я дёрнула металлическую молнию на чемодане Тёмы. Звук получился резким.
— Оставить тебе? — я посмотрела на мужа, и он слегка отшатнулся от неожиданной, ледяной злости в моём взгляде. — Чтобы ты снова забыл забрать его из детского сада, потому что у тебя «срочное совещание» в баре с пацанами? Или чтобы он полночи слушал, как ты орёшь, играя в свои танки? Ты даже не знаешь, в каком шкафу лежат его чистые вещи, Антон. Мы едем к Рите. Ключи от квартиры пока побудут у меня, до того момента, как мы решим вопрос с продажей. И если ты попробуешь сменить замки до официального решения суда, я просто вызову наряд МЧС со свидетельством о собственности и метрикой сына на руках. Они срежут эту дверь к чертям вместе с косяком.
Взяв Тёму за руку, я перекинула через плечо тяжёлую дорожную сумку и взяла чемодан за ручку. Сын крепко прижался к моему бедру, стараясь казаться как можно меньше и незаметнее. Щелчок дверного замка прозвучал как глухая, весомая точка. Мы вышли в прохладный, пахнущий сырой побелкой подъезд, оставив Антона стоять в коридоре.
Следующие несколько месяцев слились в одну сплошную, физически выматывающую гонку с препятствиями. Утром я отводила Артёма в сад, затем бежала в школу — гулкие коридоры, уроки, проверка стопок тетрадей до ряби в глазах. Днем — кардиология. Папу выписали только через долгие три недели. Процесс восстановления шёл тяжело, сказывался возраст, но тот самый импортный кардиостимулятор, ради которого я не глядя влезла в банковскую кабалу, работал как надо. Ритм выровнялся, ушла пугающая синева губ и одышка, а на щеках отца снова появился здоровый, живой румянец.
Мама, узнав о моём окончательном уходе от Антона, сначала побледнела и схватилась за сердце, но, увидев притихшего в углу внука, быстро взяла себя в руки. Когда я подробно объяснила ей всю финансовую математику нашего брака и то, как зять пожалел накопления для отца, она долго молчала, невидящим взглядом смотря в окно на серые крыши панелек. А потом обняла Тёмочку и тихо, но очень твёрдо произнесла:
— Хорошо, что малого забрала сразу и не оставила там. Мужчины приходят и уходят, а дети — наши. Выберемся, Дашка. Справимся.
И мы выбирались. Процесс развода и раздела имущества оказался ожидаемо грязным и вязким. Антон, окончательно поняв, что я не собираюсь возвращаться, быстро сменил тактику с лёгкого недоумения на открытую агрессию. На первое заседание суда он явился с адвокатом, которого, судя по дешёвому блестящему костюму, нанял по первому попавшемуся объявлению. Они в два голоса пытались доказать, что первоначальный взнос за квартиру — это наши исключительно совместные накопления. Хуже того, Антон подал встречный иск, требуя, чтобы сын после развода остался жить с ним — это был чистый, неприкрытый шантаж, цель которого заключалась в том, чтобы заставить меня отказаться от финансовых претензий на недвижимость. В суде его представитель пафосно вещал о «неделимом праве отца на воспитание наследника».
Но против банковских выписок с синими печатями не попрёшь. Моя юристка методично, бумажка за бумажкой, раскладывала перед строгой судьёй всю историю движения средств: перевод со счёта моего отца на мой личный счёт ровно за день до сделки, чёткое целевое назначение платежа. А когда к делу приобщили официальную характеристику из детского сада, где заведующая чёрным по белому указала, что за последние три года отец пришёл за ребёнком ровно два раза, и оба раза от него отчётливо пахло перегаром, вопросы о месте жительства Тёмы закрылись сами собой. Суд безоговорочно определил его со мной.
Правда, Антон напоследок отыгрался на бытовой технике. Он с пеной у рта делил микроволновку, старый робот-пылесос с заевшим колёсиком и плазменный телевизор. Я отдала ему всё. Абсолютно всё, кроме детской кровати и маленького письменного стола сына. Квартиру по постановлению суда в итоге выставили на продажу.
Двушка ушла на удивление быстро — молодой паре, которой понравился зелёный район. Из вырученных денег львиная доля вернулась ко мне, до копейки покрыв тот самый родительский первоначальный взнос. Остаток мы сухо поделили пополам.
В день получения денег я зашла в банковское приложение и досрочно, одним долгим нажатием кнопки, закрыла тот самый кредит с грабительскими процентами. Система на пару секунд задумалась, крутя серый кружок загрузки, а потом выдала зелёную галочку и короткую надпись: «Ваш кредит полностью погашен». Я сидела на деревянной скамейке в сквере возле банка, Тёма рядом увлечённо строил башни в песочнице, а я ела горячую сосиску в тесте из уличного киоска, обжигая язык, пачкала пальцы в дешёвой горчице и улыбалась так широко, что у меня сводило скулы от хлынувшего облегчения.
С бывшим мужем мы пересеклись ещё ровно один раз — когда передавали ключи новым владельцам. Он приехал на сделку откровенно помятый, с хронически недовольным лицом и каким-то тяжёлым, потухшим взглядом. Жил он теперь, как я и предсказывала, у мамы, Маргариты Львовны. В тесной хрущёвской двушке, вместе с огромным грязно-жёлтым диваном, который он со скандалом забрал при разделе и который теперь намертво перегородил там проход на балкон.
Мы молча расписались в актах приема-передачи, так же молча спустились в лифте. На бетонном крыльце он вдруг затормозил, нервно полез во внутренний карман куртки за сигаретами, долго чиркал колёсиком зажигалки на ветру.
— Даш... — он сделал глубокую затяжку, пряча глаза и смотря куда-то поверх моей макушки. — Может, зря мы всё это так резко обрубили? Ну психанули оба, бывает, на эмоциях наговорили лишнего. Мать там весь мозг мне уже чайной ложкой выела своими бесконечными придирками к уборке и попреками. Давай сходим куда-нибудь вечером, кофе попьем. Поговорим по-человечески. Тёме же отец нужен, я скучаю по сыну, в конце концов.
Я посмотрела на него в упор. На его сутулые, напряжённые плечи, на небрежно повязанный с катышками шарф, на то, как нервно дёргается кадык над воротником рубашки. И глубоко внутри не дрогнуло абсолютно ничего. Ни застарелой обиды, ни женской жалости, ни желания что-то доказывать.
— Отец Артёму действительно нужен, Антон, — спокойно ответила я, поправляя сползший ремешок сумки. — Поэтому плати алименты строго вовремя и забирай его по субботам, как установил суд. Без опозданий и твоих вечных «заболел-занят». А кофе пей сам. Нас папа на даче ждёт, у него там яблони буйно зацвели.
Я взяла подбежавшего сына за руку, перехватила поудобнее его рюкзак, и мы пошли в сторону входа в метро. Майский ветер приятно трепал волосы, в сумке лежал ноутбук с планами школьных контрольных работ на следующую четверть, а впереди были длинные, тёплые выходные. На родительской даче папа, упрямо споря с мамой о вреде холестерина, уже наверняка доставал из сарая тяжёлый советский мангал, и нам нужно было успеть купить к столу тот самый терпкий гранатовый соус, который он так любит.
Спасибо за подписку на мой канал и лайк.