Бабушкин дом на окраине города стоял крепко, по-хозяйски. Еще Анна Степановна, царствие ей небесное, умудрялась поддерживать его в таком порядке, что молодые соседи завидовали: побелка каждую весну, рамы к зиме утеплены, а в погребе до самой Пасхи держалась прошлогодняя хреновина.
После её смерти дом достался двум сёстрам: Вере и Надежде. Им никогда не было легко друг с другом.
Вера, которая была старше сестры на пять лет, после школы ушла в медицинское училище, потом работала процедурной медсестрой в поликлинике, потом доросла до старшей.
Её жизнь была расписана. Каждое воскресенье она пересчитывала остатки на карте и планировала следующую неделю.
В тридцать семь лет женщина осталась одна — муж ушел к продавщице из «Магнита» ещё три года назад, детей Бог не дал. И Вера привыкла, что кроме неё у неё никого нет.
Надежда, младшая, всегда была другой. Бесконечные курсы «успешного успеха», маникюр на последние деньги и фото в социальных сетях с чужими сумками.
После школы она отучилась на визажиста, но работать по профессии не пошла — «меня там не ценят».
Перебивалась то администратором в салоне красоты, то продавцом в бутике нижнего белья, но каждые полгода увольнялась в поисках «лучшей доли».
Лучшая доля почему-то никак не приходила, зато приходили кредиты: сначала микрозаймы, потом рассрочки, а затем уже серьёзные банки.
И вот, когда наследство — старый, пахнущий мятой и деревом дом — перешло в их общую собственность, вопрос решился сам собой: продать.
Вера долго упиралась: дом был частью детства, но ипотека дышала в спину. Ей давно хотелось свою квартиру, где можно было вбить гвоздь в стену не спрашивая.
Надежда приехала на подписание документов за пятнадцать минут до закрытия нотариальной конторы — в кожаных штанах, с синими прядями в волосах и таким сиянием в глазах, что Вера сразу всё поняла.
— Слушай, — сказала она тогда, сидя на жестком стуле в коридоре нотариуса, пока они ждали свою очередь. — Ты только не швыряйся этими деньгами. Положи на депозит хотя бы под проценты. Подумай о будущем.
Надежда откинулась на спинку стула и закатила глаза:
— Вера, ну хватит. Ты всегда как старая ворчунья. «Положи, подумай, ипотека». Мне двадцать девять лет. Я хочу пожить. Ты понимаешь — пожить? А не просидеть молодость в четырех стенах, как ты, — Надежда вскочила, заходила по узкому коридору. — Ты посмотри на себя. Тебе тридцать семь, ты живёшь как на пенсии. Ни ресторана, ни кино, ни мужика нормального. Одна работа и эти твои... таблицы в телефоне.
Вера помолчала. Ей хотелось сказать много всего. Что её таблицы позволяют ей спать спокойно по ночам. Что мужик — это не показатель. Что Надежда в свои двадцать девять уже дважды брала в долг у неё по тридцать тысяч и отдала только первый раз, да и то через год. Но она промолчала.
Продали дом за шесть миллионов. Чистыми, после налогов и нотариуса, вышло по два миллиона девятьсот тысяч каждой.
Сумма для их города немаленькая. Вера перевела свои деньги сразу на вклад — трёхмесячный, с капитализацией процентов, и начала присматривать однокомнатную квартиру.
Надежда улетела в Турцию через неделю. Вера следила за ней по социальным сетям, и каждый новый пост был как пощёчина всему, во что она верила.
Вот Надежда на белоснежном «Порше Кайен» — подпись: «Моя ласточка, мечты сбываются!». Машина оказалась в лизинге, но в посте об этом ни слова.
Вот она в шубе из песца — на фоне гор, в городе, в супермаркете. Вот ресторан с устрицами и видом на набережную. Вера позвонила сестре через месяц.
— Надя, ты где? Деньги-то хоть сохранила?
— Ой, Вера, отстань, — голос у сестры был пьяноватый, весёлый, беззаботный. — Всё под контролем. Я инвестирую в себя. Это самое надёжное вложение.
Вера хотела спросить, как можно инвестировать в себя, снимая люкс в пятизвёздочном отеле, но не стала. Бесполезно.
Через два месяца Надежда появилась у неё на пороге в первый раз, с огромными солнцезащитными очками и чашкой кофе из сетевой кофейни.
— Можно войти? — спросила она, переступая порог и оглядывая съёмную квартиру с лёгким, едва заметным пренебрежением.
— Проходи.
Надежда прошлась по комнате и провела пальцем по книжной полке.
— Слушай, тут такое дело... — начала она, усаживаясь на табуретку. — У меня сейчас кассовый разрыв. Понимаешь?
— Кассовый разрыв? — Вера подняла бровь. — Надя, ты говори по-русски. Ты проела свои три миллиона?
— Не проела! — Надежда вспыхнула. — Я их вложила в машину, в бренды, в обучение. Я, между прочим, на курсы тайм-менеджмента записалась.
— За сорок тысяч?
— За семьдесят. Это премиум-сегмент. Там спикеры с мировыми именами.
Вера молчала. Она смотрела на сестру — идеальный макияж, золотой браслет на тонкой руке, лицо, тронутое турецким загаром, — и чувствовала, как внутри поднимается злость.
— Сколько тебе надо? — спросила Вера ровным голосом.
— Сто пятьдесят. До зарплаты, — Надежда смотрела на неё так открыто и доверчиво, будто просила не сто пятьдесят тысяч, а сто пятьдесят рублей на такси.
— У тебя есть зарплата?
Надежда отвела глаза.
— Ну... Я сейчас в поиске. Но есть подработка — веду соцсети одной стоматологии. Две тысячи рублей в неделю.
— То есть у тебя нет зарплаты. И ты хочешь взять у меня в долг полтора месяца моей зарплаты.
— Ты же сестра! — Надежда вскинулась. — Не чужая. У тебя же деньги есть. Ты вон квартиру купила.
— В ипотеку, — подчеркнула Вера. — Я не купила квартиру. Я взяла кредит на двадцать лет. Каждый месяц я плачу сорок две тысячи. Плюс коммуналка, плюс еда. У меня свободных денег — кот наплакал. И эти деньги — моя страховка. На случай если я заболею или потеряю работу.
— Ну дай хоть пятьдесят, — Надежда перешла на тон ниже, как будто могла уговорить, умаслить. — Вер, ну ты же помнишь, как мы в детстве... как бабушка нас...
— Не надо про бабушку, — оборвала Вера. — Бабушка работала на двух работах, чтобы поднять нас после маминой смерти. Она себе новые туфли десять лет не покупала. А ты сейчас просишь деньги на что? На очередную сумку? На ресторан с мальчиками, которые разбегутся, как только у тебя закончатся «инвестиции в себя»?
Надежда встала. Глаза её стали злыми, холодными.
— Понятно. Жалеешь. А я тебе, между прочим, в прошлом году помогла, когда ты с этим своим гайморитом лежала.
— Ты приехала на два часа, обнесла мой холодильник и уехала на такси за мой счёт, — ровно перечислила Вера. — Это не помощь.
— Да пошла ты! — Надежда схватила сумку и вылетела в подъезд, хлопнув дверью.
***
Следующие четыре месяца прошли как в тумане. Вера работала. Она вставала в шесть утра, ложилась после одиннадцати.
О сестре она узнавала от общих знакомых. Надежду уволили из очередного салона за прогулы.
Потом Надежда переехала из трёшки в центре в однокомнатную квартиру на окраине. Потом из однокомнатной — в комнату в коммуналке, а потом начали звонить коллекторы.
Вере было тридцать семь лет, и она знала, что такое ответственность. Она никогда не брала кредитов, кроме ипотечного.
Платила всегда вовремя. Но коллекторы не разбирались в родственных связях.
Им было плевать, что Вера — это Вера, а Надежда — это Надежда. Они видели только список контактов, которые Надя когда-то указала в анкете.
Первое время Вера сбрасывала звонки. Потом научилась не отвечать на незнакомые номера. Но сообщения приходили — одно за другим. «Ваша сестра Надежда имеет просроченную задолженность...», «Если вы обладаете информацией о местонахождении...», «Свяжитесь с нами для урегулирования вопроса».
Вера удаляла сообщения, не читая. Вечером того же дня, когда она наконец собрала вещи для переезда в ипотечную квартиру, в дверь позвонили.
Вера открыла дверь и не сразу узнала сестру. Надежда похудела, глаза провалились, кожа землистая.
Волосы тусклые, с отросшими корнями, были собраны в жидкий пучок на затылке.
На ней была короткая дублёнка — старая, пятнами, и стоптанные ботильоны. Ни следа от той сияющей, уверенной в себе Надежды, которая полгода назад летала в Турцию и фотографировалась на фоне яхт.
— Верочка, — голос сестры был чужим, сиплым, срывающимся. — Вера... я больше не могу. Прости меня. Прости, дуру.
Вера стояла на пороге квартиры, сжимая мокрую тряпку в руке. У неё внутри ничего не шевельнулось.
— Пожалуйста, — Надежда вытерла нос рукавом дублёнки. — Вера, они звонят каждый день. На работу приезжали. Меня выгнали. Из комнаты выселяют. Мне некуда идти. Совсем. Понимаешь? Никого нет. Игорь ушёл. Подруги все отвернулись. Одна ты.
— Ко мне коллекторы не придут? — спросила Вера ровно.
— Что? — Надежда не поняла.
— Если ты поселишься у меня, они придут сюда. Или на работу ко мне позвонят. Ты подумала об этом? Или как всегда — сначала хочу, потом думаю?
Надежда закрыла лицо руками. Плечи её заходили ходуном.
— Ты же сестра, — прошептала она в ладони. — Ты же... сестра. Я умоляю. Вытащи меня. Я больше так не могу. Я одумалась. Я всё поняла. Я выйду на работу. Устроюсь куда угодно. Буду платить по чуть-чуть. Я обещаю. Только пусти, Вера, пусти домой.
— У меня нет дома для тебя, — сказала Вера, и собственный голос показался ей чужим. — У меня есть квартира, которую я оплачиваю сама. В которой я сплю и работаю. Ты хочешь, чтобы я взяла на себя твои проблемы. Снова. Как когда ты в шестнадцать лет пришла с тестом на беременность и сказала, что мальчик не дал на аборт. Как когда ты в двадцать три спустила в казино мамины сбережения, которые мы копили на похороны. Как когда ты...
— Хватит! — закричала Надежда. — Хватит, я знаю!
— Нет, не знаешь, — Вера шагнула вперёд, и сестра инстинктивно отшатнулась. — Ты не знаешь, каково это — тащить на себе чужую жизнь, когда собственная едва держится. Ты не знаешь, что такое ипотека на двадцать лет, когда каждый месяц ты боишься, что тебя сократят. Ты не знаешь, что такое просыпаться в шесть утра, потому что надо успеть до смены, и засыпать в двенадцать, потому что надо подготовить отчёты. Ты никогда не знала этого, Надя. Потому что всегда был кто-то, кто тебя вытаскивал. Сначала бабушка, потом я. А теперь — нет.
— Вер, я отдам, — прошептала Надежда. — Я всё отдам. Буду работать на тебя. Убирать, готовить. Чем хочешь. Только дай шанс. Последний шанс.
Вера посмотрела на сестру: на её стоптанные ботильоны, на жидкие волосы и на трясущиеся руки.
— Твой выбор, — сказала она. — Твои проблемы.
Она открыла дверь и сделала пригласительный жест рукой. Надя покраснела и пулей вылетела наружу.
На столе завибрировал телефон. Номер незнакомый. Вера сбросила вызов. Через минуту пришло сообщение: «Вера Алексеевна, это коллекторское агентство „ФастДолг“. Ваша сестра Надежда Алексеевна имеет просроченную задолженность. Просим вас повлиять на должника».
Вера удалила сообщение, заблокировала номер и отключила звук телефона. «Может, я и жестокая, — подумала она. — Но почему я должна платить за чужую глупость?»
А в другом конце города, в промёрзшей коммуналке с текущим краном, на грязном матрасе без простыни лежала Надежда и смотрела в треснувший потолок.
В телефоне, разряженном до двух процентов, мигало сообщение от коллекторов: «Последнее предупреждение». Друзья не отвечали. Игорь уже был с другой девушкой. Старшая сестра закрыла дверь перед носом.
«Твой выбор — твои проблемы», — звучало в голове. Надежда закрыла глаза и впервые в жизни подумала о том, что, может быть, Вера была права.
Может быть, не надо было тратить деньги на тачки, шубы и рестораны? Может быть, надо было положить их на вклад и подумать о будущем?
Может быть. Но было поздно. Слишком поздно для «может быть».