Не родись красивой 2 - 28
Катя ждала в каморке.
— Ну?
Полина подняла глаза.
— Берут.
Катя шумно выдохнула.
—Прости меня. Кузьма Николаевич уговорил… и мама. Он ее берет в госпиталь. Она тоже сможет поехать в эвакуацию.
- Катя, я тебя не осуждаю. Каждый сам делает выбор.
Они стояли друг напротив друга, потом в порыве обнялись.
— Ну что, медсестра Миронова, — попыталась пошутить Катя, — добилась?
— Добилась.
— Страшно?
Полина кивнула.
— Очень.
Катя взяла её за руку.
Перед отъездом Полина успела написать Лёле.
Писала на подоконнике в больничной каморке, торопливо, при свете коптящей лампы. В коридоре опять кого-то звали, где-то стучали вёдрами.
«Лёля, родная.
Не сердись на меня. Я знаю, ты бы стала отговаривать, если бы была рядом. Наверное, Кондрат тоже ругался бы. Но я решила и уже не отступлю. Меня взяли. Мой госпитальный опыт и курсы пригодились.
Я ухожу туда, где сейчас тяжелее всего. Не потому, что я храбрая. Я боюсь. Но мне кажется, что если у меня есть руки, знания и силы, я не имею права оставаться в тылу.
Береги себя. Я тебе пришлю свой адрес. Если будет весточка от Кондрата — напиши мне. Если узнаешь что-нибудь о Коле, о детях, о мамане с батей — тоже напиши. Я буду держаться.
Скажи детям, если увидишь их раньше меня, что тётка Полина ушла помогать бойцам и обязательно вернётся. Не знаю когда. Но верю, что вернусь. Обнимаю тебя. Не плачь по мне раньше времени.
Полька».
Она перечитала письмо и вдруг добавила внизу:
«А если Кондрат появится, скажи ему: я не дурью маюсь. Я там, где должна быть».
Потом сложила лист, подписала и отдала Кате, которая должна была передать письмо в эвакопункт, если Лёля ещё не уехала дальше.
Ночью спала плохо. Утром поднялась. Окинула взглядом больничную каморку: две узкие кровати, табуретка, кружка у окна, знакомый запах лекарств и усталости. Это место за несколько недель стало почти домом. Катя принесла с кухни завтрак. Перед дорогой тётя Тамара, повариха, положила медсестричке полную чашку молочной каши, отрезала большой кусок белого хлеба. Прислала сухой паек – хлеб, банку консерв, вареные картофелины.
Полина сложила халат, повесила его на кровать.
На мгновение ей показалось, что она оставляет тут не больничную одежду, а какую-то прежнюю себя — студентку сельскохозяйственного института, санитарку, курсантку. Да, всё это оставалось в прошлом. Впереди маячила другая дорога.
Фронт встретил её грязью и холодом.
Земля была разбита колёсами, сапогами, взрывами. Везде стояла пыль, а после дождя эта пыль мгновенно превращалась в липкую глину, которая хватала ноги и не отпускала.
Санитарный пункт разместили в полуразрушенной школе: в классах лежали раненые, на стене ещё висела таблица умножения, а под ней стояли тазы с кровавой водой. На полу валялась солома. В бывшей учительской перевязывали тяжёлых. В коридоре ждали те, кто ещё мог ждать.
Первый обстрел Полина запомнила не звуком, а тем, как у неё исчез воздух.
Снаряд разорвался где-то недалеко. Стены дрогнули, с потолка посыпалась штукатурка. Кто-то закричал:
— Ложись!
Полина присела, закрыла голову руками, но тут же услышала голос врача:
— Сестра! Жгут!
Она вскочила.
И всё.
Страх не ушёл. Он остался. Но отодвинулся ровно настолько, чтобы можно было работать.
— Держи его! — крикнул врач.
На столе лежал боец, молодой, почти мальчишка. Лицо у него было серое, глаза огромные.
— Сестрица… я ногу не чувствую? Я что, без ноги останусь?
Полина увидела кровь, разорванную ткань, руки врача.
— С ногой, не паникуй. Еще бегать будешь, — сказала она спокойно.
— Не ври…
— Я разве похожа на врушку?
Он моргнул.
— Нет.
— Вот и лежи. Дыши. Смотри на меня.
— Страшно…
— Мне тоже. Только бояться нам некогда. Нам надо ногу твою спасать.
Он вдруг слабо усмехнулся.
— Заняты, значит…
— Очень.
Она держала его за плечо, подавала жгут, инструменты. Руки работали сами. Всё, чему учили на курсах, всё, что она подсматривала у Кузьмы Николаевича, всё, о чём спрашивала до надоедливости, теперь стало не знаниями, а движениями.
Затяни. Прижми. Перевяжи.
Фронт отступал. Полевой госпиталь тоже двигался вглубь страны. Настроение было подавленное. Бои шли тяжелые, враг давил.
Зимой Полина уже была на передовой. Ползала за ранеными под огнём.
Ей приказали сидеть в окопе. Бой шел уже несколько часов и сейчас было понятно, что силы не равны.
Откуда-то послышался голос:
— Помогите… братцы… помогите…
Полина рванулась на этот слабый крик о помощи.
— Миронова, назад! — крикнул старший санитар. — Там прострел!
— Там живой! — крикнула она.
— Все слышат!
— Так чего ждать?
Санитар схватил её за рукав.
— Дура! Убьют!
Она вырвала руку.
— Я быстро.
И поползла.
Земля была мокрая, пахла глиной, порохом, кровью. Полина почти не слышала себя — только этот голос впереди, уже слабее:
— Помогите…
Она доползла до воронки. Там лежал боец лет тридцати, с окровавленным боком, прижимая к груди автомат.
— Живой? — спросила она.
Он открыл глаза.
— А ты кто?
— Царица небесная. Ползти можешь?
— Нееет…
— Тогда лежи и не мешай спасать.
Он попытался улыбнуться, застонал.
Полина наложила повязку, прижала рану, затянула бинт так крепко, как могла. Пальцы скользили, всё было мокрое, земля и снег липли к марле.
— Имя? — спросила она.
— Егор.
— Егор, сейчас потащим. Только не ори.
— А если больно?
— Тогда ори, но не умирай.
К ней подполз санитар. Вместе они кое-как перевернули бойца на плащ-палатку и потащили назад. Полина чувствовала, как над головой снова просвистело, как земля вздрогнула от разрыва, как в спине застыл ледяной страх. Но руки не отпускали край плащ-палатки.
Когда они дотащили Егора до укрытия, санитар, весь в грязи, зло посмотрел на неё.
— Миронова, ты ненормальная.
Полина села прямо на землю, тяжело дыша.
— Он живой?
Санитар глянул на бойца.
— Пока да.
— Значит, нормальная.
После этого её стали звать не Полиной, а Царицей.
— Царица -сестрица, воды!
— Царица - сестрица, глянь повязку!
— Царица, этот сознание теряет!
Она успевала всюду, хотя сама не понимала как. Спала урывками — на ящике, на полу, под стеной, иногда прямо сидя, прислонившись к чьей-то шинели. Ела, когда кто-нибудь совал в руку кусок хлеба. Пила холодную воду из фляги, не чувствуя вкуса.
Ирина, подруга, была рядом.
И это спасало.
— Поль, — говорила она однажды ночью, когда они обе сидели у стены после тяжёлого боя, — у тебя лицо, как у привидения.
— У тебя не лучше.
— Я хотя бы красивое привидение.
— Спорное заявление.
Ира тихо засмеялась, потом сразу закрыла лицо руками.
— Я сегодня мальчишку не вытащила.
Полина замолчала.
— Он звал мать, — говорила Ира. — Я почти доползла. А потом… снаряд. И всё.
Полина положила руку ей на плечо.
— Ты не Бог.
— Знаю.
— Тогда не требуй с себя Божьего.
Ира всхлипнула.
— А ты требуешь.
Полина не ответила.
Потому что требовала.
Каждый, кого она не успевала вытащить, оставался в ней. Лицом. Голосом. Последним взглядом. Она уже понимала: воiна не только убивает людей. Она заставляет живых помнить о тех, кого они не смогли спасти.
Однажды ночью, после особенно страшного обстрела, она перевязывала совсем молодого бойца. Он был в сознании, но бледен до синевы.
— Сестра, — прошептал он, когда Полина наклонилась над ним. — Я умру?
— Не сегодня.
— А завтра?
— Завтра у меня дел много. Придётся потерпеть.
Он смотрел на неё мутными глазами.
— Ты строгая.
— Очень.
— Как зовут?
— Полина.
— А меня Сашка.
— Вот и познакомились, Сашка. Теперь дыши.
— Я домой хочу.
Полина на мгновение сжала губы.
— Все хотят.
— У меня мать…
— Напишешь ей.
— Рука не пишет.
— Я напишу. Только адрес скажи.
Он стал диктовать адрес, сбиваясь. Она повторяла, чтобы он не проваливался в темноту:
— Область… район… деревня… фамилия матери?
— Акулина… Михайловна…
— Запомнила.
— Не забудешь?
— У меня память вредная. Не забуду.
Он чуть улыбнулся.
Через два часа его отправили дальше, в медсанбат. Полина не знала, выжил ли он. Но адрес записала на клочке бумаги и хранила в кармане, чтобы потом написать письмо.
Продолжение.