Анастасия сама подняла край и удержала.
– Иногда мне кажется, что я вообще ничего не знаю. Только список дел. Кому таблетки. Кому ужин. Кому не перечить. Где молчать. Где улыбнуться. Где успеть отвернуться, чтобы не увидели лицо.
Пётр слушал.
Его лицо стало жёстче.
Не злое. Сдержанное.
– Настя.
Она подняла глаза.
– Ты не вещь.
Горло сжалось.
Какая глупая фраза.
Какая нужная.
– Я знаю.
– Не знаешь.
Она хотела улыбнуться, но губы дрогнули.
– Не знаю.
Слеза скатилась неожиданно. Она не успела отвернуться.
Пётр протянул руку.
Остановился в воздухе.
Анастасия сама наклонилась чуть вперёд.
Этого хватило.
Он коснулся её щеки большим пальцем и убрал слезу. Медленно. Осторожно.
Она не отстранилась.
Внутри что-то тихо сдвинулось.
Не рухнуло.
Не взорвалось.
Просто сдвинулось.
Как льдина весной, когда вода под ней уже пошла.
– Мне страшно, – сказала она.
Без оправдания.
Без улыбки.
Без «просто устала».
Пётр опустил руку.
– Знаю.
– Нет. Не знаешь.
– Тогда скажи.
Она рассмеялась. Почти беззвучно.
– Я сама не знаю, как сказать.
Он кивнул.
– Тогда не говори.
Анастасия наклонилась и положила лоб ему на плечо.
Движение вышло медленным. Почти чужим. Она будто смотрела на себя со стороны и не верила, что делает это.
Пётр замер.
Потом осторожно положил руку ей на спину. Не обнял крепко. Только обозначил присутствие.
Тёплая ладонь легла между лопаток.
Анастасия закрыла глаза.
От него пахло чистой одеждой, дымом и деревом.
Не лекарствами.
Не сыростью.
Не чужим недовольством.
Она сидела так несколько секунд. Или минуту. Время стало мягким.
Потом она выпрямилась.
Пётр сразу отпустил.
Её это почти рассердило.
– Ты всё время отпускаешь, – сказала она.
Он посмотрел внимательно.
– А ты всё время ждёшь, что удержат силой.
Она замолчала.
Попал.
Пётр встал и прошёлся по кухне. Остановился у стола. Взял бутылку, закрыл пробкой. Убрал на полку.
Жест был обычный.
Но Анастасия поняла: он тоже боится.
Только иначе.
– Я не Андрей, – сказал он.
– Я знаю.
– И не хочу быть причиной, после которой тебе станет хуже.
Она обняла себя за плечи.
Плед был тяжёлый. Тёплый.
– Мне уже хуже, – сказала она.
Пётр повернулся.
– Почему?
– Потому что теперь я знаю, что может быть иначе.
Он молчал.
– Раньше я думала: так у всех. Кто-то терпит больше, кто-то меньше. Просто надо прожить день. Потом ещё один. Потом всё само как-нибудь. А теперь...
Она запнулась.
– Теперь?
– Теперь я возвращаюсь и понимаю, что там нельзя дышать.
Слова прозвучали слишком громко.
Анастасия испугалась собственного голоса.
За окном туман закрыл двор совсем. Стекло стало серым. В нём отражались они двое: она в пледе, с распущенной прядью у лица, и Пётр у стола.
Почти чужие.
Почти близкие.
– Останься до утра, – сказал он.
Тихо.
Без нажима.
Она резко вдохнула.
Вот она.
Граница.
Не в руке. Не в щеке. Не в лбе на его плече.
В этом слове.
Останься.
Анастасия посмотрела на дверь.
Надо было встать.
Надо было сказать: нет.
Надо было вспомнить мать. Андрея. Варвару Петровну. Правила. Дом. Лекарства. Ужин. Туман на дороге.
Она всё вспомнила.
И не встала.
Пётр не подошёл ближе.
Это было почти невыносимо.
– Я не могу, – сказала она.
Голос сел.
– Хорошо.
Он принял это слишком спокойно.
Анастасия подняла на него глаза.
– Не говори так.
– Как?
– Как будто всё просто.
– Непросто.
– Тогда почему ты не злишься?
Пётр долго смотрел на неё.
– Потому что ты и так живёшь среди злости.
Она отвернулась.
Слёзы снова подступили, но не вышли.
Пётр подошёл к двери и снял с крючка её куртку.
– Я провожу.
Он протянул куртку.
Анастасия смотрела на неё.
Рука не поднималась.
Плед всё ещё лежал на плечах. Тяжёлый. Тёплый. Чужой.
Она подумала: сейчас возьмёт куртку, наденет сапоги, выйдет. Дома Андрей спросит, почему так долго. Варвара Петровна посмотрит на сапоги. Мать будет спать или говорить с кем-то мёртвым.
Всё вернётся.
И уже не будет прежним.
Анастасия медленно встала.
Пётр держал куртку.
Она сделала шаг к нему.
Потом сняла плед с плеч.
Положила его не ему в руки, а на спинку стула.
Куртку не взяла.
В его лице ничего почти не изменилось. Только пальцы сильнее сжали ткань куртки.
– Настя.
Она покачала головой.
– Не сейчас.
– Что не сейчас?
– Не спрашивай.
Он опустил куртку на лавку.
Между ними осталось два шага.
Анастасия слышала своё дыхание. Слишком громкое. Слишком живое.
Она вдруг вспомнила, как утром Варвара Петровна сказала:
– Женщина должна знать своё место.
Анастасия тогда промолчала.
Сейчас эта фраза поднялась снова.
И рассыпалась.
Она подошла к столу и взяла свой пустой стакан. Поставила его в раковину. Простое движение. Будто она имела здесь право что-то трогать.
Пётр смотрел.
– Я останусь ненадолго, – сказала она.
Ложь.
Они оба это поняли.
– Хорошо.
Анастасия подошла к окну. За стеклом не было видно ни забора, ни скамьи, ни тропинки. Только серое движение тумана.
Выход – это тоже стена.
Может быть.
Но сейчас она стояла не у стены.
У окна.
Пётр остался за её спиной. Близко. Но не касаясь.
– Чай остыл, – сказал он.
Анастасия закрыла глаза.
– Ничего.
Она не обернулась.
Он тоже не двигался.
И в этой короткой паузе, в тёплой кухне, где пахло деревом, вином и остывшим чаем, прежняя Анастасия ещё держалась.
Ещё могла уйти.
Ещё могла всё вернуть на место.
Потом Пётр сделал один шаг.
Половица тихо скрипнула.
Анастасия не отступила.
Книга целиком
📌 Чтобы не пропустить продолжение, подписывайтесь на канал