Анастасия отвернулась к окну.
На стекле держались мелкие капли. Вечер темнел. Между деревьями уже собирался туман. Не густой. Пока только дымка.
Он всё равно нашёл её.
Даже здесь.
Пётр вернулся к столу.
– Хочешь вина?
Она посмотрела на бутылку.
– Немного.
Пётр достал два маленьких стакана. Не бокалы. Обычные стаканы с толстыми стенками.
Налил ей на два глотка.
Себе столько же.
– Не за что-то, – сказал он. – Просто чтобы согреться.
Она взяла стакан.
Вино пахло терпко. Не похоже на сладкие дешёвые наливки, которые Андрей пил на праздниках и потом становился громким.
Анастасия сделала глоток.
Тепло прошло по горлу. Опустилось ниже.
На секунду стало легче.
Опасно легче.
– Помнишь ручей за старой школой? – спросил Пётр.
Она моргнула.
– Где мостик провалился?
– Он и сейчас проваленный.
– Ничего не меняется.
– Там вода другая. Ушла чуть ниже. Камни обнажились. Те, гладкие.
Анастасия вспомнила.
Лето. Мокрые ноги. Пыльные колени. Пётр мальчишкой держит в ладони плоский белый камень и уверяет, что это настоящий речной зуб. Она смеётся. Прячет камень в карман платья.
Мать вечером находит его перед стиркой.
Долго держит в руке.
Не выбрасывает.
Почему она это вспомнила?
– Мы тогда спорили, какой самый ценный, – сказал Пётр.
– Ты всегда выбирал белые.
– А ты серые. С прожилками.
– Они были красивее.
– Нет. Просто ты не любила то, что слишком видно.
Она посмотрела на него.
Слова попали точно.
Слишком точно.
Пётр встал и подошёл к окну. Чуть отодвинул занавеску.
– Туман идёт.
– Я видела.
– Поздно будет возвращаться.
Слова повисли между ними.
Не приказ.
Не просьба.
Просто правда.
Анастасия поставила стакан. Вино осталось на дне.
– Мне всё равно надо.
– Я провожу.
– Не надо.
– Почему?
– Увидят.
– И что?
Она посмотрела на него почти зло.
– Ты правда не понимаешь?
Пётр опустил занавеску.
– Понимаю.
– Тогда не спрашивай.
В голосе вышла резкость.
Она тут же сжалась.
Сейчас он обидится. Скажет, что она сама пришла. Что нечего тогда сидеть. Что всё сложно только у неё в голове.
Но Пётр только кивнул.
– Ладно.
И всё.
Ни упрёка. Ни наказания.
Анастасия вдруг почувствовала, как усталость поднимается изнутри. Не та, после работы. Не после ночи у матери. Другая. Старая. Скопившаяся в плечах, в шее, в челюсти.
Она закрыла лицо руками.
– Прости.
– За что?
– За всё. Я сама не знаю, зачем пришла.
Пётр подошёл ближе.
Не касаясь.
– Я пришла, потому что там я исчезаю, – сказала она.
Слова вышли сами.
Глухо.
Пётр ничего не сказал.
И это было лучше любых слов.
Анастасия медленно выдохнула.
– Там я всё время как вещь. Поставили – стою. Передвинули – молчу. Проверили – виновата.
Она усмехнулась. Сухо.
– Даже мать смотрит сквозь меня. А когда видит, то будто не меня. Будто кого-то другого.
– Кого?
– Не знаю.
И снова мать.
Выход – это тоже стена.
Анастасия потёрла запястье. Утром Татьяна схватила её именно там. Пальцы слабые, сухие. Но держали крепко.
– У неё иногда такой взгляд... как будто она хочет предупредить. Но не может.
– О чём?
– Не знаю.
– Боишься узнать?
Она подняла глаза.
– Да.
Пётр сел рядом. Не напротив. Рядом.
Теперь между ними был только угол стола.
Он положил руку на стол ладонью вверх. Не взял её руку. Просто оставил свою.
Анастасия смотрела на эту ладонь.
На мозоли. На короткие царапины. На линию жизни, тёмную от земли.
Можно было не двигаться.
Можно было сделать вид, что не поняла.
Она положила пальцы на край стола.
Почти рядом.
Ещё не касаясь.
Пётр не шелохнулся.
Снаружи что-то стукнуло. Может, ветка. Может, калитка.
Анастасия вздрогнула.
Пётр убрал руку.
Сразу.
– Не надо, если страшно.
Ей стало больно от этой осторожности.
Не от него.
От того, что она уже не знала, как принимать тепло без страха.
– Страшно не это, – сказала она.
– А что?
– Что я потом вернусь.
Пётр посмотрел на неё.
– К ним?
– К себе. Такой, какой я там становлюсь.
Она снова взяла стакан и допила вино. Тепло ударило в лицо.
Пётр отодвинул бутылку дальше.
– Хватит.
Она кивнула.
– Я не пьяная.
– Я знаю.
– Тогда зачем убрал?
– Чтобы завтра ты не сказала себе, что всё из-за вина.
Анастасия застыла.
Он сказал это тихо.
Но точно.
Она медленно поставила стакан.
За окном туман стал гуще. Он поднимался из низины, залезал между стволами, закрывал дальний край двора. Скамья у забора уже почти растворилась.
Анастасия встала.
– Мне надо идти.
Пётр тоже поднялся.
– Сейчас?
– Да.
Она сделала шаг к сеням.
Тело не послушалось.
Остановилось.
Пётр не преградил дорогу. Не взял за руку. Только стоял у стола.
– Я не буду тебя удерживать, – сказал он.
Она закрыла глаза.
Вот оно.
Самое страшное.
Не запрет. Не приказ. Не чужая воля.
Свобода.
С ней было непонятно, что делать.
Анастасия открыла глаза и увидела дверь. За ней были сени. Сапоги. Мокрая земля. Дорога назад. Дом Варвары Петровны. Андрей за столом. Татьяна в комнате, где пахнет лекарствами.
Всё на своих местах.
Она повернулась к Петру.
– А если я сама не знаю, чего хочу?
– Тогда можно просто посидеть ещё.
– И всё?
– И всё.
Простые слова.
В них не было спасения.
И потому они звучали почти честно.
Анастасия вернулась к столу. Но не села. Стояла рядом, держась за спинку стула.
Пётр накинул плед ей на плечи. Его пальцы на мгновение коснулись шеи. Легко. Почти случайно.
Анастасия вздрогнула.
Пётр отступил.
– Прости.
– Не надо.
Он остановился.
Она сама не знала, что сказала.
Пётр остался рядом.
Анастасия смотрела на его свитер. На грубую вязку. На маленькую нитку у ворота. Почему-то хотелось поправить её.
Она не подняла руку.
Она поймала себя на том, что плечи опустились. Пальцы перестали дрожать. Дыхание стало глубже.
Плед сполз с одного плеча.
Пётр потянулся поправить, но остановился.
Книга целиком
📌 Чтобы не пропустить продолжение, подписывайтесь на канал