Дорога к дому Петра была короче пути в село.
Анастасия знала это. Но всё равно шла долго.
Под ногами хрустели ветки. Влажная хвоя липла к подошвам. Земля сверху уже подсохла, но стоило наступить сильнее, и из неё выступала тёмная вода.
Она шла, пряча руки в карманы старой куртки.
Воздух пах смолой и мокрой корой. Не лекарствами. Не хлоркой. Не пылью, которая держалась в доме Варвары Петровны даже после проветривания.
Здесь можно было дышать.
От этой мысли стало неловко.
Как будто она украла что-то чужое.
Утром мать снова говорила странно. Лежала, вцепившись пальцами в край простыни, и смотрела не на Анастасию, а мимо.
– Выход... – прошептала Татьяна. – Выход – это тоже стена.
Анастасия тогда поправила ей подушку. Сказала, что надо пить. Поднесла ложку к губам.
Мать отвернулась.
Потом Варвара Петровна вошла без стука и посмотрела на столик у кровати.
– Лекарства не так стоят.
Три слова.
И опять всё стало на место.
Анастасия ускорила шаг. Тонкая ветка хлестнула по щеке. Она остановилась и коснулась кожи пальцами.
Больно.
Хорошо.
Значит, она здесь.
Калитка у Петра была приоткрыта. Старая, с облупленной краской. На верхней планке темнело пятно от дождя.
Анастасия остановилась перед ней.
Над забором висел низкий вечерний свет. Он ложился на мокрые доски, на крыльцо, на старую скамью у стены.
Пётр сидел там.
Он не встал сразу. Только повернул голову.
– Пришла.
Она кивнула.
– Пришла.
Голос прозвучал тише, чем она хотела.
Пётр поднялся. Медленно. Без спешки.
Он был в светлом свитере, рукава закатаны до локтей. На пальцах – следы земли. От него пахло деревом, дымом и холодным воздухом.
Он не подошёл вплотную.
Остановился в двух шагах.
Это было важно.
– Замёрзла?
– Нет.
Она сказала слишком быстро.
Пётр посмотрел на её руки. Пальцы всё равно дрожали в карманах.
– Зайдём. Чайник тёплый.
Анастасия хотела сказать, что ненадолго. Что ей нужно вернуться. Что мать одна. Что Андрей будет спрашивать.
Слова уже стояли у горла.
Она проглотила их.
– Хорошо.
Анастасия сняла сапоги. Узел на шнурке затянулся. Пальцы не слушались.
Она дёрнула раз. Второй.
Ничего.
Пётр присел рядом.
– Дай.
Она отступила на полшага.
Он поднял глаза.
– Я только шнурок.
Ей стало стыдно. За этот резкий жест. За испуг. За то, что тело раньше неё решило защищаться.
Она поставила ногу обратно.
Пётр развязал узел одним движением. Не коснулся кожи. Не задержался.
– Готово.
– Спасибо.
Она встала на половик в шерстяных носках. Ноги сразу почувствовали пол. Тёплый. Настоящий.
Пётр открыл дверь в кухню.
– Проходи.
Кухня была маленькая. Стол у окна. Две кружки. Хлеб под полотенцем. На плите – чайник. На краю стола стояла бутылка красного вина, уже открытая, но почти полная.
Анастасия заметила её сразу.
И сразу отвела взгляд.
Пётр тоже заметил.
– Сосед привёз. Я думал, может, выпьешь немного. Не хочешь – не надо.
Он сказал это просто.
Без намёка.
От этого стало ещё труднее.
– Не знаю.
– Тогда чай.
Он налил ей чай. Себе тоже. Бутылку не тронул.
Анастасия села на край стула. Спину выпрямила. Ладони положила на колени. Так она сидела за столом у Варвары Петровны, когда та проверяла, кто сколько ест и кто как держит ложку.
Пётр сел напротив.
Посмотрел.
Не сказал сразу ничего.
За окном качались верхушки сосен. Где-то за стеной щёлкнула доска. Чайник тихо вздохнул на плите.
Тишина была другой.
В ней не надо было защищаться.
– Как мать? – спросил Пётр.
Вопрос был обычный.
Но внутри что-то дрогнуло.
– Плохо.
Она смотрела в чай.
Пар поднимался тонкими нитями. Распадался. Исчезал.
– Сегодня она сказала... – Анастасия замолчала.
Пётр не торопил.
– Что сказала?
– Что выход – это тоже стена.
Пётр опустил взгляд.
– Она часто так?
– Всё чаще. То меня не узнаёт. То говорит так, будто помнит больше, чем я. Или будто путает меня с кем-то.
Она провела пальцем по ручке кружки.
– Иногда мне кажется, что она не болеет. А просто устала держать всё внутри.
Пётр молчал.
Его молчание не было пустым. Оно держало.
Анастасия вдруг почувствовала, как сильно устала от чужих слов. От замечаний. От приказов. От вопроса Андрея: где была. От голоса Варвары Петровны: так не делают.
– Дома спрашивали, куда ты? – спросил Пётр.
Она усмехнулась.
Коротко. Без радости.
– Там всегда спрашивают.
– И что сказала?
– Что пойду за лекарством. Потом за хлебом. Потом... уже не помню. Всё равно объяснения всегда неправильные.
Пётр отодвинул хлебницу, чтобы ей было удобнее поставить кружку.
Маленькое движение.
Анастасия заметила.
В груди стало тесно.
– Ты всё время сидишь так, будто тебя сейчас отчитают, – сказал он.
Она резко подняла глаза.
– Я нормально сижу.
– Нет.
– Я просто привыкла.
– К чему?
– К тому, что надо быть... – она поискала слово. – Удобной.
Пётр кивнул.
– А если не быть?
Она не ответила.
Вопрос оказался слишком простым.
И слишком страшным.
В доме Варвары Петровны не было такого варианта. Там всё заранее имело форму. Женщина молчит. Женщина подаёт. Женщина виновата, если холодно, если Андрей пьёт, если детей нет.
Если детей нет.
Анастасия поставила кружку на стол. Чай плеснулся через край.
Пётр протянул полотенце.
Она взяла его.
– Спасибо.
– Что случилось?
– Ничего.
– Настя.
Он редко называл её так.
От этого имя вдруг стало не старым, не домашним, не тем, которое Андрей произносил с раздражением. Оно стало её.
Она сжала полотенце.
– Андрей опять начал про ребёнка.
Пётр медленно выдохнул.
– Сегодня?
– Вчера. Сегодня молчал. Это хуже.
– Почему?
– Когда он молчит, он копит. Потом скажет при Варваре Петровне. Или она начнёт, а он поддержит. У них так всегда. Один толкает, другой закрывает дверь.
Она сама удивилась сказанному.
Слишком прямо.
Пётр встал. Подошёл к плите. Долил кипятка в чайник, хотя тот был полный.
Просто сделал что-то руками.
Она поняла.
Он дал ей время.
Книга целиком