И тут слышу голос, который сейчас меньше всего хочу слышать.
– Не волнуйся, мам, – говорит Алиса. – Ты же её знаешь. Она вечно драматизирует. Уверена, не конец света.
«Не конец света».
Ну да. Просто маленький бытовой апокалипсис. Всего-то меня предали самые близкие.
Скидываю одеяло и сажусь на кровати. Простынь под пальцами собирается в гармошку. Сжимаю её так, что ткань хрустит. Я дышу коротко – лишь бы не выдать звук.
Шаги в коридоре. Мамины тапочки шаркают тихо. Алисины – нет. У Алисы всегда всё громко. Каблуки, браслеты, голос. Всё – «смотрите на меня».
Шаги уже у спальни. Секунда – и дверь аккуратно открывается.
– Анечка, к тебе можно? – тоненько, почти ласково, спрашивает она и заглядывает.
Ну просто ангел.
Раньше она никогда не спрашивала. Всегда заходила без стука. Мы всё детство из-за этого ругались.
И выглядит она иначе. Вместо яркого – вязаное нежно-розовое платье. Вместо стрелок и красной помады – скромный нюд. Волосы в небрежном хвосте.
На себя не похожа.
Она выглядит… как я.
Алиса всегда любила яркое. Смелое. Красное. Меня называла бледной молью – за мою тягу к спокойным цветам и “нормальности”. И вот теперь она такая: пастельная. Тихая. Невинная овечка.
Она кивает маме – мол, не переживай, – заходит и мягко закрывает дверь.
Остаётся у порога. Уголки губ дёргаются в маленькой улыбке. Рука машинально ложится на живот.
Как напоминание. Вдруг я могла позабыть.
– Привет, Анют, – говорит елейно. – Как ты?
Я смотрю на неё – и у меня к горлу поднимается не слёзы. Тошнота.
– А ты как думаешь? – хрипло спрашиваю сквозь зубы.
Алиса вздыхает, будто я её разочаровала.
И неторопливо проходит в комнату. Не спешит. Как хозяйка. Оценивает пространство – будто здесь могло что-то измениться за три дня.
Подходит к своей кровати. Смотрит на покрывало. На постер над изголовьем. На игрушку – чёрного котика, которого в детстве таскала с собой.
Берёт игрушку. Сжимает пальцами так, что мордочка становится плоской.
– Знаешь, я всегда хотела котика. Но мы не покупали, потому что у тебя аллергия, – вдруг говорит, не глядя на меня.
Я моргаю. Зачем она это сейчас?
Алиса ничего не делает просто так. У неё на всё есть расчёт.
– И мне никогда не нравилось, что моя кровать с этой стороны, – продолжает. – Но я всегда уступала тебе. Во всём. Потому что ты пострадала в той аварии. А я – нет.
Я фыркаю.
Кровать она выбрала сама – потому что на мою сторону падает солнце. И днём оно жарит так, что с книжкой не полежишь.
– Вы все пострадали, – продолжает она, и голос становится плотнее. – Папа и Настя погибли. Мама сломала позвоночник и почти год лежала. И ты… больницы, – она поднимает на меня взгляд.
И я вижу там не жалость.
Я вижу раздражение. Старое. Липкое. Выношенное.
– Бедная, несчастная девочка, – срывается она с вежливости на настоящую себя.
Звучит так, будто плюёт мне в лицо.
– Ты поэтому решила разрушить мою семью? – мрачно спрашиваю.
Голос ровный. Слишком ровный.
Она усмехается, качает головой:
– Ты просто не знаешь, что значит всю жизнь быть на вторых ролях. Быть в чьей-то тени.
И тут меня рвёт.
– Не морочь мне голову, – шиплю. – Ни в чьей тени ты никогда не была. Тебя всегда было слишком много. В школе – королева. В театралке – главные роли. Все мальчики в очередь. Тебе просто всегда мало.
Она делает шаг ко мне. Медленно. Котик летит на кровать – мягко, но с таким раздражением, будто она швырнула камень.
– Ты не понимаешь, – говорит она низко. – Мне всегда приходилось стараться, чтобы что-то получить. А тебе всё доставалось просто так. Ты – “жертва”. Тебя надо пожалеть. Тебе надо уступить. А я?
Лицо остаётся красивым, но глаза темнеют. И от этого по спине ползёт холод.
– А меня можно не жалеть. Меня можно не спрашивать. Я же «не пострадала».
Я усмехаюсь и качаю головой:
– Алиса, это бред.
Она меня не слышит. Делает ещё шаг, наклоняется ближе. Я чувствую запах.
Шанель Шанс. Мои духи.
– И я устала, – шипит она мне в лицо. – Устала быть декорацией к твоей трагедии. Я ради тебя больше ни от чего отказываться не буду.
У меня в голове коротко: господи, какая же ты…
Я встаю с кровати медленно. Чтобы не дёрнуться. Чтобы не дать ей удовольствия увидеть слабость.
– Ты сейчас серьёзно? – спрашиваю, и в голосе появляется металл. – Это ты спала с моим мужем, а не наоборот.
Её губы дрожат. Не от раскаяния – от азарта.
– Рома меня любит. А с тобой он просто из жалости, – шипит она. – И нечего тут устраивать голодовки и нервировать маму. У неё слабое сердце.
Я снова усмехаюсь. О маме она вспомнила. Как вовремя.
– А ты подумала, что она скажет, когда узнает, что ты беременна от него? – спрашиваю.
Алиса пожимает плечами. Равнодушно. Даже красиво.
– Кто знает. Внуку или внучке она точно обрадуется. Тем более… – она прищуривается, – я единственная, кто сможет ей их подарить.
Слова бьют наотмашь. У меня открывается рот – и я ничего не говорю. Только потому что я в шаге от того, чтобы не вцепиться в неё. Беременную.
Я делаю вдох. Считаю до трёх. Сжимаю пальцы.
Алиса смотрит и улыбается уголком рта. Довольная: попала.
Тук-тук.
Стук в дверь. Тихий, осторожный – мамин.
– Девочки, за стол, – зовёт она, заглядывая. – Пирог с грибами уже испёкся. Анют, твой любимый. Ты же поешь?
Я сглатываю. Не от слёз – от злости.
Лицо Алисы меняется мгновенно. Была психопатка – стала снова ангел.
– Мы сейчас придём, мамочка, – отвечает за нас обеих сладко.
Мама кивает и уходит.
Алиса остаётся. Прожигает меня взглядом.
– А знаешь, какой мой любимый пирог? – тихо спрашивает она.
Я смотрю на неё с ненавистью и растерянностью. Причём тут пирог?
– Вот именно, – шепчет Алиса и делает шаг почти вплотную. – Никто не знает, какой мой любимый пирог. Никто. Потому что всем всегда было важно, что любишь ты.
Она наклоняется ещё ближе:
– Я больше никогда не буду в твоей тени, сестрёнка. И Акелова тебе не отдам.
И резко разворачивается. Хвостом задевает меня по щеке и выходит.
Остаюсь стоять. Одна. В комнате. Где две кровати смотрят друг на друга, как свидетели.
Я всегда думала, что уступаю ей «тень». А она, оказывается, считала, что я забрала у неё солнце.
Поэтому она решила забрать моё.
Подхожу к Алисиной кровати, сажусь на край. Беру котика. Вместо одного глаза – пуговица.
Из гостиной слышится мамин голос:
– А-неч-ка!
Нехотя поднимаюсь. Вытираю лицо ладонью. Не слёзы. Просто чтобы стереть следы этого разговора и не пугать маму.
Иду в гостиную.
Мама уже застелила круглый стол скатертью. Достала любимый чайный сервиз – тот, который “только по праздникам”. На середине стола стоит пирог. Мой любимый – картошка и белые грибы. Запах такой, что в нормальной жизни я бы уже резала первый кусок.
Мама аккуратно делит пирог на части. Алиса сидит рядом и смотрит восторженно – будто ей пять и она ждёт торт.
Я сажусь как можно дальше от неё.
Мама тут же пододвигает мне тарелку и кладёт кусочек.
– Ну-ка, ценитель, проверяй, – улыбается. – Такой же, как в детстве, или я уже сдаю позиции?
У меня перехватывает. От её заботы. От того, как она старается.
После смерти папы и травмы позвоночника она сделала всё, чтобы вырастить нас. Чтобы мы ни в чём не нуждались.
И она ещё не знает, что нашей семьи больше нет.
Я беру вилку. Отламываю пирог. Кладу в рот. Жую.
– Ой, мам, очень вкусно, – киваю.
– А тебе, Алис, как? – мама смотрит на сестру.
– А я, мам, грибы терпеть не могу! – вдруг заявляет она. И смеётся.
Мама замирает с вилкой в руке.
– Что ещё за новости? – улыбается растерянно. – С каких пор?
Алиса качает головой, хлопает ресницами:
– Это Аня любила. А я – нет. Просто не хотела тебя расстраивать.
Мама моргает медленно.
– Выдумщица, – говорит она и лицо её на секунду становится расстроенным.
Маме важно быть нужной. Она привыкла жить нашими потребностями.
Алиса это знает.
– И, кстати, о новостях, – говорит сестра и кладёт ладонь на живот, уже без стеснения. – У меня есть ещё одна новость. Ты обрадуешься.
Я перестаю жевать.
Мама откладывает вилку. Смотрит на Алису с интересом.
Мне становится страшно. Не за себя.
Если Алиса расскажет маме – её мир перевернётся. Так же, как и мой. Это будет катастрофа.
Алиса бросает на меня острый взгляд. Проверяет реакцию.
Я прожигаю её взглядом: Не смей.
Но она игнорирует. Поворачивается к маме и улыбается так счастливо, что у меня сводит зубы.
– Мамочка! Я беременна! – восклицает Алиса так, будто мама выиграла в лотерею. – У тебя скоро будет внучок или внучка!
Мама на секунду замирает. Вилка звякает о тарелку. Глаза – то на Алису, то на меня, будто проверяет: это правда? Не шутка? Можно радоваться?
Потом лицо у неё расправляется. Улыбка тёплая, настоящая. Такая, от которой мне становится ещё хуже.
– Ой, доченька… – выдыхает мама. – Правда?
– Правда, мамочка, – кивает Алиса и улыбается так, будто сбылись все её мечты. – Уже почти семь недель, представляешь?
Семь недель.
У меня начинает стучать в висках, а мозг уже лихорадочно складывает два плюс два. День рождения Ромы – седьмого апреля. Получается… ровно семь недель.
Мама вскакивает и бросается к Алисе. Обнимает её неловко, осторожно, будто Алиса из фарфора. Целует в щёки, в макушку, гладит по плечам.
– Господи… счастье какое… – шмыгает носом. – У меня будет внучок...
– Или внучка, – сладко поправляет Алиса.
– Или внучка… – мама улыбается, у неё дро;ит подбородок. Cмахивает слезу ладонью. – Даже не верится…
Я смотрю на них и держу лицо.
Как могу.
Потому что, если я сейчас развалюсь – мама это увидит. И у неё будет не «внучок». У неё будет инфаркт.
Мама возвращается на стул, всё ещё улыбается:
– Скоро будем нянчить маленького, – говорит она счастливо и смотрит на меня. – Представляешь?
Нянчить ребёнка своей сестры от... Ромы?
Не представляю. И представлять не хочу.
Ничего не отвечаю маме. Не могу. Просто киваю.
Алиса кидает на меня короткий взгляд. Острый, как подсечка. И тут же включает голос ангела.
– Анечка будет лучшей тётушкой на свете, – говорит она.
Сжимаю зубы так, что в висках отдаёт.
Стараюсь выглядеть ровно, но Алиса всё равно замечает. И смотрит на меня с каким-то тихим удовольствием.
– Ну а где отец-то? – расспрашивает мама. – Что ж не привела его знакомиться? Я даже не знала, что ты с кем-то встречаешься. Кто он? Как зовут? Где работает? Когда свадьба?
Я беру вилку и вонзаю в пирог. Ломаю нежный край.
Поднимаю глаза на Алису.
– Да, Алис, – говорю спокойно. – Кто он? Расскажи.
Её улыбка всё ещё на месте. Только глаза бегают. Чуть-чуть.
Не посмеет. Мама никогда её за этого не простит.
Как и я.
Но где-то внутри шевелится неприятное. Слова Алисы всплывают сами: “Она точно обрадуется. Тем более, я единственная, кто сможет подарить ей внуков”.
Моя уверенность начинает таять.
Если меня предаст и мама – я останусь совершенно одна на этом свете.
– Мам, обещаю, скоро я вас познакомлю, – тянет она. – Не волнуйся.
Так и знала: она не решится выложить всё маме. Просто решила меня добить – по-тихому.
Мама радостно кивает:
– Да уж пора. Нужно же ещё и свадьбу успеть сыграть, пока животика не видно, – она возбуждённо делает глоток чёрного чая. Ставит чашку на блюдце – и руки у неё чуть дрожат. – Как его зовут-то хоть? Скажи хоть что-нибудь!
Смотрю на Алису и понимаю: она расставила мне идеальную ловушку.
Если промолчу – всё закрутится само. Мама начнёт звонить подругам, выбирать коляски, перебирать нитки для пинеток, придумывать имена. «А вдруг внучок?» «А вдруг внучка?»…
А мне при этом всё время быть рядом. Изображать если не радость, то хотя бы участие.
Если скажу правду – мама рухнет.
Отличный выбор. Браво, Алиса. Прямо игра на выживание.
Я делаю вдох. Медленно. Считаю до двух.
– Он женат, – говорю.
Ловлю Алисин взгляд-укол. В нём не просто злость. В нём обещание. Но она тут же отводит глаза.
Мама моргает. Один раз. Второй. Краска уходит с лица.
Она смотрит на нас по очереди, будто ждёт, что сейчас кто-то скажет: «Мама, шутка!»
Как бы я хотела…
– Алиса… – у мамы голос тихий, растерянный. – Это… правда?
– Мамуль, не слушай её. Всё не так… – Алиса тянется к ней рукой.
Но мамино лицо остаётся каменным.
– Скажи имя. Фамилию. Номер телефона, – говорит неожиданно жёстко. – А лучше адрес. Я хочу поехать и посмотреть в глаза этому… подлецу.
Слово «подлец» у мамы звучит старомодно. Из другого времени. Тогда жили иначе.
– Мам, да ты чего разволновалась-то, – тараторит Алиса. – Я сейчас тебе всё объясню.
– В наши времена так не делали! – отрезает мама. – Это было позором. Ребёнок – радость. Но не так. Не разрушая чужую семью.
Она громко отодвигает стул, поднимается. Берётся за поясницу, как всегда. Движение маленькое, почти незаметное. Но я вижу, как она держится.
– Да, мам, ну что ты в самом деле себе надумала… – Алиса тоже вскакивает.
Мама идёт к серванту. Дрожащими пальцами открывает дверцу. Роется среди пузырьков.
Корвалол.
Достаёт флакончик. Руки дрожат ещё сильнее.
– Ну что, довольна? – шипит на меня сестра и бросается к ней.
– Мамочка, всё хорошо, – мягко гладит её по спине. – Пожалуйста, не нервничай. Всё, правда, хорошо. Мы любим друг друга, это ведь главное…
Смотрю на эту сцену – и у меня внутри поднимается что-то тёмное.
Мама пытается капнуть корвалол на сахар, а Алиса не умолкает:
– Ему просто нужно время уладить всё. И самое главное сейчас – ребёнок, правда? Ну правда же, мам?
– Кто он? – упрямо повторяет мама. Смотрит не на Алису – в одну точку. – Скажи имя. Я его знаю?
Алиса явно не ждала такого поворота. Она снова зло смотрит на меня. Но ровно через секунду глаза наполняются слезами. Она всхлипывает.
– Знаешь, мам, – выдыхает она, глотая слёзы, – такого я от тебя не ожидала. Думала, ты меня поддержишь. Будешь рада. А ты только осуждаешь!
Мне противно от её лжи настолько, что снова начинает подташнивать. Но на маму это действует.
Лицо у неё смягчается.
– Да не осуждаю я, – говорит она отчаянно. – И ребёнку рада. И ты, несмотря ни на что, всегда будешь моей доченькой. Но пойми… не такой судьбы я для тебя хотела.
Она качает головой и садится в кресло у серванта. Алиса присаживается на корточки рядом, кладёт голову ей на колени.
– Мамуся, ты просто не представляешь, какой он, – мечтательно выдыхает. – Самый лучший.
Меня начинает трясти. Хочется вскочить и начать крушить. Содрать со стола скатерть, перевернуть стол, разбить вдребезги мамин сервиз…
– Так бывает, мам. Люди не сразу встречают свою судьбу, понимаешь? – продолжает сладко щебетать сестра.
Я резко встаю и выхожу из-за стола.
Сыта по горло.
– Анют, ты куда? – с тревогой смотрит на меня мама.
– Прости, мам, мне что-то нехорошо. Пойду полежу, – отвечаю.
Пошатываясь иду в комнату. Закрываю дверь, щёлкаю замком на круглой ручке. Потом подхожу к кровати и забираюсь под одеяло – как в нору.
В тишине слышно, как у меня в ушах стучит кровь. Неровно. Как метроном, который уронили на пол.
Я лежу и думаю.
Надо сказать маме правду. Отрезать эту гниль, пока она не расползлась по дому.
Но как?
И как жить дальше?
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"(не) Любовь предателя", Линда Мэй ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.