Среди старых суеверий, человеческого страха и древних тайн ему предстоит пережить ночь, которая навсегда изменит его представление о реальности.
Открывая ворота загона, Илья сразу почувствовал: в старом коровнике притаилось что-то в высшей степени неправильное и уродливое. По всему склону холма расползался приторно-сладкий, тошнотворный запах гниения. Под ногами истошно каркали полуслепые, почти лишенные перьев галчата.
Илья замялся. Дурное предчувствие навалилось внезапно и беспричинно. Чертов ночной вызов.
Дядя Боря уже ходил по полю. Он приподнял левую руку, подзывая Илью, и затянулся отсыревшей сигаретой.
— За полвека работы на земле такого не видывал, Михалыч. Как есть не видывал, — прохрипел старик. — Сразу понял: дело нечисто, едва корова на пол осела. Околоплодные воды хлынули — так пол добела выжгло, будто кислотой.
Он зашелся в кашле и сплюнул в грязь густую мокроту.
— А сама корова как? — спросил Илья.
— Изнутри сварилась. Будто кипятком ошпарило, прости господи.
Илья плотнее запахнул куртку.
Дядя Боря стоял у распахнутых ворот коровника, теребя в руках снятый навесной замок. Илья ждал, что старый фермер пойдет первым, но тот просто застыл на месте.
— Чего стоишь, Борис? Показывай давай.
Покачав головой, старик не двинулся с места.
— Один раз глянул. Больше не потяну.
Илья заметил под мышкой у Бориса старую книгу в потертом кожаном переплете — на обложке блеклым золотом едва читалось: «Библия».
Нащупав в кармане фонарик, Илья переступил порог коровника. Запах здесь оказался еще невыносимее. Как сельский ветеринар, он давно привык к аромату разложения: гнилые копыта, некробактериоз, абсцессы — вся его работа проходила среди больной и умирающей скотины. Но тут было другое. Ощущение такое, будто тебя окунули в чан с отходами скотобойни.
Внутри температура росла с каждым шагом: сначала обдало приятным теплом, а чуть дальше — словно к открытой печи подошел. Глаза резало, к горлу подступила тошнота.
В памяти всплыл ночной вызов.
Звонок приняла Лариса. Набросала детали на вырванном из какого-то блокнота листке и позвала мужа. Илья спустился, обмотанный полотенцем, на ходу вытирая мокрые волосы. Щурясь, попытался разобрать ее каракули: имя Бориса Хромова и название его хутора, Отрожки, подчеркнутое трижды.
— А в чем проблема-то, не написала? — спросил он, останавливаясь в дверях гостиной.
Лариса убавила звук на телевизоре и повернулась к нему:
— Да Боря не сказал ничего. И не ори на меня, я спрашивала! Он только заладил: «Пусть Михалыч дует на хутор, да поживее».
Илья вздохнул, уже начиная замерзать, и поплелся наверх одеваться потеплее.
Воспоминание рассеялось так же быстро, как и нахлынуло.
Прижав к лицу старый носовой платок, Илья прошел вглубь коровника. Останки коровы валялись в углу, от них в холодный воздух поднимался пар, конечности были наполовину обглоданы.
Ни один институтский учебник к такому не готовил. Да и вообще, вся эта учеба мало помогала в суровой сельской реальности. Там учили распознавать стригущий лишай и принимать телят. Зубрили анатомию. Но профессора не рассказывали, как понимать местный деревенский говор или как заставить пальцы слушаться в три часа ночи на пронизывающем степном ветру. Нет, до всего этого доходишь сам, набивая шишки.
Илья вытер лоб и щелкнул фонариком. Луч слабо разрезал темноту, но начал тускнеть, пока не осталось лишь чахлое свечение — и тут он вспомнил, что забыл взять дома запасные батарейки.
Свет едва дотягивался до противоположной стены. На самом краю освещенного круга что-то сидело в углу, скрытое тенями. Вдруг он услышал дыхание. Тварь дышала тяжело, с хрипом и свистом выталкивая воздух из груди.
Илья зажмурил разъедаемые аммиаком глаза. Шкура чудовища была липкой от околоплодной слизи, куски плаценты застряли между желтыми клыками. Шерсть — черная как смоль, и только уши грязного, кроваво-красного цвета.
Илья затаил дыхание, сердце бешено заколотилось. Он понял, кто ждет его в углу. И узнал он это не из атласа анатомии Синельникова и не из пособий по физиологии, а из пьяных баек, которые мужики травили за кружкой кислого пива в местной прокуренной рюмочной.
Едва он приехал в эти края после распределения, как тут же наслушался историй о местной нечисти и красноухих адских псах, меняющих обличье, что рыщут среди заброшенных погостов и болот. Рассказывали, как они загоняли запоздалых путников в глухомань и утаскивали скотину в топь. Конечно, это была лишь малая часть местного фольклора, наряду с лешими, домовыми и проклятыми местами — обычные страшилки, чтобы загонять детей спать, а городских держать подальше от чужих полей. Он никогда не принимал эти сказки всерьез. Его деревенская реальность состояла из разбитых дорог и чумки, а не из чертовщины и призраков.
Сейчас Илья ничего не мог сделать — разве что превратиться в корм. Не сводя глаз с чудовища, он попятился к выходу, завел руку за спину и толкнул дверь. Толстые доски поддались, но тут же намертво во что-то уперлись.
— Боря, дверь заклинило, — крикнул он.
— Не заклинило, Михалыч. Я ее запер.
— Так отопри, твою мать!
— Не могу, Михалыч. Не обессудь.
— В каком смысле «не могу»? Боря, открывай сейчас же! — Илья старался, чтобы голос не дрожал.
— У меня семья, о них думать надо. А тварь эту кормить надо, — фермер замолчал.
Сквозь щели донесся отчетливый запах дешевого табака — старик затянулся самокруткой.
— Кончай дурить, Борис! У меня тоже семья есть! Открывай! — выкрикнул Илья.
У твари в углу начали открываться глаза.
— Не мои проблемы, — глухо донеслось снаружи.
Илья расстегнул куртку и полез в карман за мобильным, выгребая ворох старых чеков. Бумажные платки посыпались на земляной пол, словно дохлые блеклые бабочки. Придерживая левую руку правой, чтобы унять дрожь, он включил телефон. Экран тускло загорелся, но в верхнем углу полоски сети так и не появились. Пусто. Связи нет.
Он замер, уставившись в дисплей, лишь бы не смотреть вперед. Экран оставался девственно чистым — ни названия оператора, ни спасительной надписи «Только экстренные вызовы». Пальцы окончательно онемели. Телефон выскользнул из рук, грохнулся оземь, крышка отлетела, а батарея улетела куда-то в грязь.
Кое-как нащупав детали, он запихал разбитый пластик в карман и изо всей силы заколотил в дверь:
— Боря! Ты еще там?!
— Тут я, Михалыч. Куда ж я денусь, — отозвался старик.
Илья прямо наяву представил, как тот подпирает спиной ворота, натянув кепку на самые уши, спасаясь от ледяного ветра, который здесь гулял в любое время года.
— Раз уж не выпускаешь, сделай хоть одно одолжение. Принеси мою ветеринарную сумку из машины. Она незаперта, — попросил Илья, из последних сил удерживая ровный тон.
— Не, не принесу. Знаю я, что у тебя в этом саквояже. Скальпели, шприцы, усыпляющее всякое. Принесу — ты ж полезешь на рожон, душить ее начнешь. Мужик ты нормальный, Михалыч, не хочу, чтоб ты мучился понапрасну, думая, что выберешься. Просто иди туда. Пусть скотина сделает свое дело. Зато быстро отмучаешься, без греха.
Илья судорожно обыскал карманы в поисках ампул с кетамином — нащупал две штуки, но обе оказались пустыми блистерами.
Пригнувшись, он огляделся. Стены коровника выглядели ветхими, но бревна были толстенными и за сто лет стали твердыми как камень. Голыми руками тут ничего не проломишь. Щурясь, он принялся искать глазами хоть какой-нибудь инструмент: вилы, старый силосный нож — хоть что-то, чем можно поддеть засов.
— Живой там еще, Михалыч? — подал голос Борис.
На мгновение Илья подумал промолчать.
— Живой, — буркнул он, продолжая шарить глазами по стенам.
Оступившись на мокром полу, Илья подошел к боковой стене и попытался загнать пальцы за одну из досок. Дерево даже не дрогнуло, зато вогнало ему под ногти щепки размером со спичку. Хлынула кровь. Вытерев руку о куртку, он обессиленно сел, прижавшись спиной к стене.
Красноухий пес не спешил: он сидел неподвижно, не сводя с него пристального взгляда. Сырость от пола быстро пропитала штаны, пробирая до костей.
Как ни пытайся, такое в голове не укладывалось. Перед ним сидело существо. Да, рожденное из жутких сказок и пьяного бреда, но все же состоящее из плоти и крови. И все равно хищный, осмысленный огонь, горевший в глазах этого новорожденного, но тысячелетнего чудовища, выжигал душу первобытным ужасом.
Все было кончено. Он заперт один на один с хищником. Животные были его работой. Всей его жизнью. Последние десять лет он лечил их, вытаскивал с того света, даже зная, что большинству из них одна дорога — на бойню.
Он вытащил бумажник, дрожащими пальцами попытался расстегнуть застежку. Руку свело судорогой, и монеты вместе с карточками веером разлетелись по грязи. Наклонившись, он подобрал фотографию, заляпанную полусгнившей соломой. Попытался стереть грязь, чтобы разглядеть Ларису и дочку Танюшку, но лица лишь сильнее скрылись под бурыми пятнами.
Это был снимок с выпускного Тани. Самый счастливый день в его жизни — дочка пошла по его стопам. Он всматривался в эти лица. Время от времени закрывал глаза, пытаясь воскресить их в памяти, но они ускользали, оставаясь призрачными тенями прошлого, отрезанного этими проклятыми стенами. Наконец он просто закрыл глаза и разрыдался, раздирая горло сухими всхлипами.
Снаружи доносилось бормотание Бориса — старик вполголоса читал молитву. Похоже, ему было так же страшно, как и Илье.
Тварь вела себя так, будто в ее распоряжении была вечность. Она спокойно сидела на задних лапах. Зачем спешить? Илье все равно некуда деться.
Вдруг сквозь пелену паники в голове всплыло одно пьяное воспоминание, и Илья про себя поблагодарил старого Матвеича. Баюкая раненую руку на коленях, он кое-как поднялся с пола, хотя судорога несколько раз валила его обратно.
Присев на корточки, он принялся ощупывать пол. Солома местами намертво присохла к земле, образуя толстый многослойный ковер. Она отрывалась кусками, и каждый пласт поднимал в воздух волну смрада от старого навоза. Медленными, осторожными движениями Илья продвигался по коровнику, разгребая солому и навоз, скопившиеся тут за десятилетия, и сваливая кучи позади себя. Все это время чудовище наблюдало, и каждый его вдох гулко отдавался под сводами коровника.
Матвеича мало кто слушал в деревне. Этого старого пастуха вообще трудно было понять, особенно когда он успевал приложиться к доброй половине бутылки самогона. Но Илья всегда находил время послушать его и угощал за свой счет. Матвеич любил скотину больше, чем кто-либо другой из знакомых Ильи. Если продраться сквозь его пьяное мычание, старик мог выдать отличную историю — разумеется, под хорошую закуску.
Именно Матвеич первым рассказал Илье про адского пса, первым описал эти огненные красные уши и жуткий взгляд. Илья не знал, правда ли, что старик когда-то убегал от него через торфяники. Не знал, не приукрасил ли он историю о том, как спасся, удерживая тварь на другом берегу Чертовой речки. Но сейчас терять было нечего, да и других вариантов не оставалось.
Снаружи Борис заплетающимся языком бубнил «Отче наш». Если бы ситуация не была такой жуткой, это показалось бы смешным. В деревне все знали, что Боря церковь видел только тогда, когда заглядывал туда погреться или стащить пару копеек из ящика для пожертвований.
Продвигаясь ползком, Илья продолжал выгребать вековую грязь, пока под пальцами не показался желоб. Неглубокая сточная канава шла вдоль всего коровника к каменной поилке на другом конце. Теперь, скрытый от взгляда твари горой навоза, Илья принялся выгребать землю из забитого желоба, сдирая ногти в кровь.
Сначала потекла лишь слабая струйка — вода цвета крепкой заварки. Он вытер пот со лба, оставив грязный след, отполз назад и с грохотом врезался спиной в дверь. Тварь вскинула голову на шум, с ее клыков на пол закапала слюна.
— Не дергайся, Михалыч. Был бы я на твоем месте — сам бы к ней шагнул. Раз — и отмучался, — раздался совсем близко голос Бориса, будто он пытался заглянуть в щель между досками.
— Ты не на моем месте, Боря, — процедил Илья сквозь зубы, с трудом сдерживая дрожь во всем теле.
— Тут ты прав, Михалыч. Я-то снаружи, а ты там, внутри.
— Посмотрим еще, кто кого.
— Ага, скорее рак на горе свистнет, чем ты до утра доживешь, — отрезал Борис.
Илья услышал, как старик замолчал, делая очередную затяжку.
— Не тяни резину. Знаю, что нечестно вышло, но не хочу, чтоб ты мучился, Михалыч. Я ж не душегуб какой.
Илья проигнорировал его слова.
Он понимал, что время на исходе. Он старался двигаться как можно тише, чтобы не тревожить лишний раз этот спертый, зловонный воздух. Твари из угла могло быть от роду меньше полусуток, но то, что сидело внутри нее, было старше этих холмов. В его неподвижном взгляде таилась древняя, изощренная хитрость.
Холодная жижа покрыла руки Ильи до самых запястий, пальцы полностью потеряли чувствительность, но он продолжал копать, швыряя пригоршни грязи через плечо. Снаружи Борис перестал бормотать молитвы и прислушался к шороху земли, сыпавшейся у стен.
В дедовских сказках никогда не указывались точные пропорции. Никто не говорил, сколько именно воды должно течь — бурный поток или тонкий ручеек. Илья просто продолжал разгребать забитый сток.
Вода шла густая, скорее похожая на жидкую грязь или жижу, но она текла. Он смотрел, как она медленно ползет по полу, заполняя углубление в земле, пока весь проход не скрылся под этим новорожденным ручьем.
На морде чудовища отразилось выражение, которого Илья никогда не видел ни у одного животного: замешательство. Не глупая растерянность, а искреннее, осознанное удивление от того, что оно не понимает происходящего. А следом пришла ярость.
Илья увидел, как пасть существа начала раскрываться все шире, натягивая кожу до предела, превратившись в сплошную рваную рану. Тело твари запульсировало. Кожа натянулась так сильно, что под ней отчетливо проступили ребра и жгуты мышц. Разум Ильи отказывался это принимать, ломаясь под натиском увиденного. В этот миг он четко осознал: если оно не сможет сожрать его, то заставит умереть от страха.
Где-то глубоко в подсознании, там, где еще теплились старые сказки, он понял: нужно отвернуться. Если он не сделает этого прямо сейчас, его сердце просто разорвется от ужаса.
С трудом преодолевая сопротивление собственного тела, он повернулся к стене. Снаружи Борис затянул псалмы — фальшивым, дребезжащим тенором, на мотив, который не узнал бы ни один церковный хор.
Закрыв глаза, Илья встал лицом к стене и принялся шепотом пересказывать себе детские сказки. За спиной слышалось тяжелое дыхание, казалось, оно раздается совсем рядом. Каждый нерв, каждая клетка тела умоляли его повернуться. Но он упорно стоял спиной, выбрав слепоту как единственное спасение.
А потом он услышал шепот. Самые потаенные страхи и воспоминания, вытащенные из глубин детства. Голоса покойников, которых Илья похоронил глубоко в своей памяти, зазвучали в его голове. Спина взмокла от пота.
Затем посыпались обещания богатства и бесконечных удовольствий. Тварь сулила золото, власть — нужно было лишь повернуться. Даже глаза открывать не надо, просто обернись. Сделай один шаг, переступи этот крошечный, жалкий ручеек, разделивший коровник надвое.
В горле пересохло, словно туда насыпали песок. Он не мог вымолвить ни слова, хотя все его существо требовало набрать в легкие этого раскаленного воздуха и закричать так, чтобы рухнули стены этого коровника. Ему хотелось орать до тех пор, пока не лопнут связки и не кончится воздух в легких. Хотелось открыть глаза и увидеть, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву старого дуба за окном его детской комнаты, отдать каждую минуту своей взрослой жизни, лишь бы проснуться от этого грязного, кошмарного сна в теплом уюте родительского дома.
Но Илья молчал. Глубоко внутри он понимал: даже когда ложь, звучащая нежным голосом Ларисы, казалась самой убедительной, чтобы выжить в эти минуты, оборачиваться нельзя.
Даже когда что-то коснулось его щеки или легло на руку. Даже когда он перестал чувствовать пол под ногами и потерял границу между сном и явью — он не повернулся.
Илья так и не узнал, сколько времени он простоял лицом к стене, прежде чем ноги окончательно подкосились. Он рухнул на солому, голова тяжело опустилась, и его поглотил глубокий сон без сновидений.
Когда он пришел в себя, уже наступило утро, и сквозь воспаленные веки пробивался тусклый, серый свет. Он подошел к едва сочившейся струйке воды. Задней стены коровника больше не было — обломки досок усыпали склон холма, а на ржавых гвоздях висели клочья густой черной шерсти. Немного помедлив, Илья переступил через эту тонкую полоску воды и вышел наружу.
Он подсознательно ожидал увидеть Бориса, валяющегося в траве или растерзанного до неузнаваемости. Но поле было абсолютно пустым. Лишь на земле валялась кучка недокуренных сигарет, разорванная в клочья Библия да стая полуслепых, облезлых галчат истошно каркала в густом утреннем тумане.