Бывают в жизни каждого моряка такие рейсы, которые память не стирает, а лишь покрывает благородной патиной, словно бронзу корабельного колокола. Однажды мой старый приятель с Нахимовских времён Сергей Смеянов достал из секретера пожелтевший конверт с гдыньским штемпелем. "Ты пишешь о подводниках, – усмехнулся он, рассматривая марку с давно исчезнувшей страны ПНР, – но у нас, гражданских моряков тоже есть истории, которые нельзя придумать за письменным столом. Их можно только прожить". И поведал мне случай, балансирующий на тонкой грани между авантюрой и холодным расчётом. Представляю его вам.
Осенью девяносто пятого Сергей Смеянов в качестве судоводителя вылетел в Гдыню принимать новый контейнеровоз для немецкой компании. Судно строилось по немецкому проекту при участии немецких инженеров, и технически оно было отличным – полностью оснащённое компьютерами, напичканное автоматикой. Сборку однако производили в Польше: рабочие руки стоили там куда дешевле, а качество держали на уровне. Рядом на стапелях уже возвышались два систершипа – два близнеца, чья сдача в эксплуатацию отставала месяцев на шесть. Они замерли в ожидании, словно зрители, которым предстояло увидеть чужую премьеру.
В аэропорту Сергея встретил главный инженер верфи — невысокий поляк с цепким взглядом, говоривший по-английски с резким акцентом. Не дав Сергею опомниться, он усадил его в машину и повёз не к проходной завода, а к себе домой.
Так было заведено: команду селили в гостинице, а капитана, судоводителя и стармеха разбирали по частным домам, словно ценный груз. Жена у инженера оказалась приветливой, а две дочери – им на вид было лет восемнадцать и двадцать – смотрели на подтянутого русского моряка в белоснежной накрахмаленной рубашке со смесью любопытства и смущения. Сергей провёл в этом доме несколько спокойных вечеров, ещё не зная, что они станут последней передышкой перед затяжным испытанием.
Странности начались сразу. Корабль вывели в залив на двое суток при абсолютно тихой погоде. Покрутились, проверили машину — и обратно к стенке. Никаких серьёзных испытаний. Сергей переглянулся со стармехом: по-хорошему, судно надо гонять неделями, а тут — имитация. Но контракт есть контракт. Впрочем, в глазах инженера, провожавшего их борт, читалось что-то ещё – то ли вина, то ли плохо скрываемое беспокойство. Он, как никто, понимал: как поведёт себя судно нового проекта в тяжёлых штормовых условиях, никто заранее не знает. Никакие компьютеры этого не предскажут..
Задача перед экипажем стояла простая, как лом, и такая же весёлая. Загрузить контейнеры в десять ярусов — практически до небес — и гнать через зимнюю Атлантику в Нью-Йорк. Маршрут проложили с немецкой педантичностью и абсолютным пренебрежением к здравому смыслу: вокруг Англии, огибая её с севера, где шторма ходят по Гольфстриму встречным курсом — косяками. Судовладельцу требовалось проверить мореходность нового судна при полной загрузке и в самых невыгодных погодных условиях. Экипаж, по сути, становился испытательным стендом. Или камикадзе – это уж как посмотреть. И немцы об этом были прекрасно осведомлены.
Атлантика не подвела их расчёты. Штормило постоянно – с той особой заунывной яростью, какая бывает только в северных широтах зимой. Сергей впервые тогда увидел то, что через тридцать один год будет вспоминать с улыбкой: кресло штурмана с рулевым управлением стояло не по центру мостика, как испокон веков, а справа. Немецкая эргономика, ничего не попишешь. При крене в тридцать-сорок градусов оно не съезжало от качки – ходило по рельсам вперёд-назад, словно трамвайный вагон. Но пользоваться им не всегда получалось. Только по ночам. Сидеть на мостике во время вахты не поощрялось.
Ночью судно вёл один штурман. Весь экипаж спал. В машинном отделении – ни души, лишь ровный гул автоматики. Судно-автомат. Вахтенный механик нёс службу прямо в каюте, где перед ним светились приборы, показывающие любые отклонения. Царство машин, доверившихся человеку – одному-единственному. Именно поэтому на мостике в разных местах были установлены таймеры, отмерявшие 15-минутные интервалы. Если вовремя их не квитировать – раздавалась резкая сирена "Ахтунг". А следом за ней – вой уже по всему судну, означавший одно: корабль остался без контроля. Если штурман уснёт, отключится или не дай бог помрёт – столкновения не избежать. Холодный немецкий механизм не прощал человеческой слабости. А меж тем человеческие силы и выдержка, когда постоянно штормит не по-детски, были на пределе. Пилоты называют такое состояние «пристёгнутым падением» — когда летишь, а ощущение, что просто ждёшь, когда всё закончится. Но ждать у моря погоды – для слабаков. Русские моряки, с их прекрасной выучкой и привычкой работать в любых предложенных обстоятельствах, просто делают своё дело. Контракт есть контракт.
Через две недели этого ада показался Нью-Йорк. Их встречали так, как встречают либо покойников, либо триумфаторов. Оркестр на пирсе, банкет в портовом управлении, флаг германскрй судоходной компании, поднятый торжественно и без иронии. Они дошли!
Потом, когда страсти улеглись, Сергей узнал: именно после их рейса оба систершипа, застывшие на стапелях в Гдыне, получили зелёный свет. Они ждали только исхода этой отчаянной перегонки. Ждали, чтобы узнать, имеют ли право на жизнь. И оказалось – имеют.
Значит, всё было не зря.
А я пожал другу руку и, помедлив, потянулся за сигаретой.