Просто Елена.
Старый легионер, опершись на посох, сплюнул в пыль и поправил потрёпанный плащ. Вокруг уже сгущались сумерки, а молодёжь всё глядела на него с тем самым нетерпеливым ожиданием — мол, давай, дед, трави байку. Он хмыкнул. Байку… Да уж, чего только на веку не повидал. И про ту, про Елену, рассказать не грех — хоть и царицей потом стала, а всё равно в ней простого было куда больше, чем в иных заносчивых патрициях.
— Ну, слушайте, — проворчал он, устраиваясь поудобнее. — Не из дворцовых покоев она вышла, нет. Родилась в Дрепане, в Вифинии. Городок-то махонький, у самой дороги. Отец её на конной станции крутился — лошадей меняли, путников кормили да поили. Вот и Елена с малых лет там же: то вино нальёт тем, кто лошадей ждёт, то в трактире приберёт. Руки у неё всегда заняты были, глаз — цепкий. Путники её примечали: улыбнётся, вина поднесёт — и вроде дорога не такая тяжкая.
Там-то, видать, и встретился ей Констанций Хлор. Вояка, сразу видно, хоть и держался с достоинством. Долго ли коротко, сошлись они. В начале семидесятых годов, значит, так оно и вышло. А в двадцать седьмом, двадцать седьмого февраля, родила она сына — Константина. Ох, и не думал никто тогда, что мальчишка этот всю империю перевернёт…
А потом жизнь её круто повернулась. В девятьсот девяносто третьем году Констанция усыновил сам Максимиан, и пришлось ему с Еленой разойтись — женился на Феодоре, падчерице императора. Ну, тут уж про Елену и забыли почти. Где она жила, чем дышала, — молчание. До тех самых пор, пока сын её в силу не вошёл.
Когда Константин над Галлией да Британией встал, а после и императором сделался, он мать не бросил. Наоборот — возвысил. Да только не из тех она была, чтоб в золоте нежиться. Видали мы таких: как власть почуют, нос задирают. А Елена — нет. Она, как Константин христианство дозволил, Миланский эдикт тот самый издал, сразу поняла: время пришло. Не прятаться больше, не дрожать за каждый крест на стене.
Ну а потом, году в триста двадцать шестом, снарядила она путь в Иерусалим. Сам Константин велел: найди, мол, место, где Господь распят был, отыщи Крест Его. Ох, молодёжь, вы сейчас скажете — легко сказать «отыщи». А там ведь всё порушено было. Ещё в семидесятом году римляне город разнесли, святые места забросили, а поверх них языческие храмы понастроили. Будто и не было ничего.
Приехала Елена в Иерусалим, с патриархом Макарием за дело взялась. Сперва-то никто и не знал, где копать. Одни говорили — тут, другие — вон там. А по одной версии, так вообще пришлось у местных иудеев выспрашивать. Долго ли, коротко, но указал один старик, Иуда его звали, место — там, мол, храм Венеры стоит. Ну, велела Елена храм тот снести. И верно — под ним три креста нашли, да ещё табличку с надписью, да гвозди.
Вот тут-то и встала загвоздка: какой из трёх — тот самый? Три креста, все на вид простые, деревянные. Ни знака особого, ни сияния. Патриарх Макарий голову ломал, да и решил испытание устроить. Принесли к месту тяжелобольную женщину — еле дышит, вся иссохла. Приложили к ней первый крест — ничего. Второй — тоже пусто. А когда третий поднесли, коснулась она его — и будто жизнь в неё вернулась. Встала, глаза открыла, даже улыбнулась. Тут уж все, кто был, перекрестились. Поняли: вот он, Животворящий Крест.
Старик снова вздохнул, будто сам там стоял, у той самой ямы.
— Да, чудо, не чудо, а люди тогда уверовали крепко. Елена же не остановилась на этом. Велела все места, где следы язычества были, очистить. Где Христос ходил, где Матерь Его бывала — везде чтоб церковь стояла, чтоб память живая была. Над пещерой Гроба Господня потом и храм возвели — в славу Воскресения.
И знаете, что самое-то? Она ведь не только кресты да храмы устраивала. Милостыню раздавала щедро, для бедных трапезы собирала — и сама прислуживала! Вот так-то. Царица, а подносы носила, как простая служанка. Потому и запомнили её люди не за титул, а за то, как сердце у неё было.
Потом, конечно, и частицы Креста по городам развезли — в Рим, в Константинополь Только это уже другие истории, не мои.
Легионер помолчал, покосился на ребятню, что сидела, разинув рты.
— Вот такая она, Елена. Простая с виду, а дела — на века. Не за власть держалась, не за почести. За правду. За память. А это, скажу я вам, дороже любого золота.
Он поднялся, отряхнул плащ и, не дожидаясь расспросов, зашагал прочь, оставив за спиной тихий гул голосов — молодёжь уже пересказывала друг другу услышанное, понемногу превращая рассказ в легенду.