Утром третьего дня Мирра принесла завтрак раньше обычного и ничего не сказала — только поставила поднос на столик у окна и тихо вышла. За окном светало — серо, без красок, — и во дворе уже двигались люди: конюхи, оруженосцы, кто-то в темном плаще пересек двор быстрым шагом и скрылся в арке. Я съела половину того, что было на подносе, выпила воду и пошла одеваться.
На трибуне я оказалась раньше Эйдора. Арена внизу была пуста и тихо дышала утренним холодом, который к полудню сгорит без следа. Песок был свежим, разровненным, без следов вчерашнего дня. Я смотрела на него и думала о том, что сегодня все решится.
Эйдор пришел через четверть часа, сел справа, поправил манжету.
— Осталось двадцать три участника, — сказал он. — Сегодня выбудут трое. К закату будет известно, кто идет в Меле.
— Меле?
— Групповой бой: двадцать участников делят на две команды и сражаются тупым оружием, пока одна команда не завладеет знаменем другой, — объяснил Эйдор.
— Весело, — ответила я. — И когда начинается этот Меле?
— Через три дня. Участникам нужно время.
Я кивнула. Три дня — это разумно.
Бои начались, когда солнце поднялось над крышами. Публика собралась быстро — в финальный день народу было больше, чем в предыдущие два, и трибуны загудели еще до первого сигнала трубы. Я смотрела на арену и замечала то, что, вероятно, не замечал никто из сидевших рядом: участники сегодня не разминались перед выходом, не поправляли седло по десять раз и не смотрели на трибуны в поисках своих. Они просто ждали. Каждый сам по себе, в тишине.
Первые бои решались в один-два захода — никто не тянул, не красовался. Выбывший в третьей схватке широкоплечий претендент на мою руку с нашивками северного клана поднялся после падения и постоял немного у барьера. И бросился на противника с кулаками. Только успели зрители ахнуть, как подоспела стража и утащила рыцаря.
А трибуны уже встречали следующую пару.
К середине дня трое выбыли. Я поняла, что незаметно для себя начала следить за счетом.
Глашатай объявил перерыв. Принесли воду. Оруженосцы вышли с граблями и методично прошлись по песку. Я держала кубок в руках и смотрела на рыцарей, которые ждали в тени у ворот. Некоторые сидели, некоторые стояли, один с медно-рыжей макушкой лежал на земле, закинув руки за голову, и, судя по всему, спал.
Финальные бои прошли так быстро, что публика не успевала остыть между схватками. Трибуны ревели непрерывно, и этот рев был настойчивым, будто люди торопили развязку.
Я вдруг поняла, что меня увлекло это зрелище. Из уроков истории я помнила, что рыцарские турниры чуть ли не единственное развлечение для средневекового народа. Были еще, конечно, ярмарки, но на них я еще не успела побывать.
Когда все закончилось, глашатай вышел в центр арены с пергаментом. Трибуны затихли разом, и в этой внезапной тишине особенно громко прозвучал его голос:
— Участники, прошедшие в следующий этап турнира!
Он читал медленно, и после каждого имени трибуны отзывались по-разному — одни всплески были короткими, другие долгими, в зависимости от того, чьи сторонники сидели ближе. Когда список закончился, трибуны взорвались по-настоящему.
Двадцать победителей выехали на середину арены и выстроились в ряд — каждый под своим знаменем. Толпа стояла и кричала, и дворцовые трубы прогудели трижды, заглушив все. Я поднялась с места — этого требовал протокол — и смотрела на двадцать человек внизу.
Потом вышли еще двенадцать рыцарей.
Их выводили по одному, и глашатай называл каждого по имени и клану. У небольшого стола у барьера каждый получил утешительный приз в виде богато украшенного кубка. Одни принимали его с достоинством, другие — с кислым видом. Последний из двенадцати низко поклонился трибунам, и толпа ответила ровным одобрительным гулом.
На этом Реннен закончился.
Во дворец я шла через внутренние галереи — Эйдор предложил короткий путь, я согласилась. Три дня жары, церемоний и необходимости выглядеть уместно давили иначе, чем усталость от дежурства, но итог был похожим.
В галерее было тихо, из узких окон падали косые полосы вечернего света. Двое слуг прошли навстречу — взгляды скользнули мимо, без поклона, без задержки. Я отметила это и не стала торопиться с выводами.
За ужином советник Тарвис говорил не умолкая и не сказал ничего по существу. Я ела, слушая вполуха и думая о следующем этапе турнира.
Мирра вечером не ушла сразу. Помогла снять церемониальный пояс, отнесла его в сторону, вернулась и принялась складывать что-то на столике, хотя там уже все было сложено.
— Мирра, — сказала я.
— Принцесса.
— Что случилось?
Она помолчала. Потом заговорила, глядя на ткань в руках:
— При дворе говорят. Я не хотела, но вы должны знать. Говорят, что принцесса после болезни изменилась. Что она не совсем та, что была. Что такая принцесса, возможно, не сможет управлять королевством.
Огонек свечи на столике качнулся от сквозняка и выровнялся.
— Кто говорит? — спросила я.
— Не знаю. Это уже везде. Я услышала от кухарки, та — от конюха…
— Понятно. Ты правильно сделала, что рассказала мне. Иди спать.
Она ушла. Я легла поверх одеяла, не раздеваясь, и смотрела в потолок.
Слух — это симптом. За симптомом всегда стоит причина — ее обычно не сразу удается найти быстро, но она есть. Кухарка услышала от конюха, конюх — от лакея, лакей — от кого-то еще. Где-то в начале этой цепочки стоит человек, которому это нужно. Но кто?