Марина мыла кружку. Маленькую, с облезлым зайцем на боку — Сёмину, непроливайку. Зайца почти стёрли тысячи моек, остались уши и один глаз. Из комнаты доносился голос Тамары Петровны:
— Так, открываем ротик. Ам. Вот умница. А мама твоя опять забыла капли дать. Безалаберная у тебя мама.
Марина закрыла воду.
Капли она не забыла. Она дала их в восемь утра, как педиатр и сказал — обычный, из поликлиники, не «знакомый Тамары Петровны». Записала даже в телефон, в заметку: «8:00 — фенистил, 1 кап.» Чтобы не путаться. Чтобы потом не было «забыла».
Но спорить через стенку она не стала. Вытерла кружку, поставила на полку. Зайцем к стене.
— Сём, иди руки мыть, обедать будем.
— Я с бабушкой! — крикнул сын.
— Пусть с бабушкой, — отозвалась Тамара Петровна сладко. — Мы тут заняты, да, Сёмочка? Мы маме мешать не будем.
Марина достала тарелки. Три.
Они переехали сюда в марте. Точнее — их позвали. Тамара Петровна позвонила в феврале, ночью, и плакала в трубку:
— Олежек, я тут одна совсем. Давление скачет, ночью встать боюсь — вдруг упаду, кто найдёт. Вы хоть приезжайте, поживите. Мне с вами спокойнее. Двушка, места всем хватит. Сёмочке воздух — у нас тут зелено, Пионерский же, не центр.
Олег послушал, посопел и сказал Марине утром:
— Мать одна. Нехорошо. Поживём, поможем, потом съедем. Год, ну полтора.
Марина тогда не возражала. Своя ипотека была далеко — копили на первый взнос, набрали тысяч четыреста, до однушки ещё пахать и пахать. А тут — бесплатно, и бабушка под боком, с Сёмой посидит, Марина выйдет на полный день. Она бухгалтер в строительной фирме на Малышева, оклад держался, а на полставки сидеть надоело.
Звучало разумно. Все говорили — повезло вам, свекровь золото.
Первый месяц и правда было золото. Пирожки с капустой, Сёма не вылезал с бабушкиных колен, Тамара Петровна вязала ему носки и называла «наш мужичок». Марина выдыхала. Думала — вот она, нормальная семья, какой у неё самой не было: отец ушёл, когда ей было шесть, мать тянула одна, в Каменске-Уральском, до сих пор там, на пенсии.
А потом начало подтачивать. По капле.
Сначала — еда.
— Маришенька, ты ему что, сосиску даёшь? Это же яд. В наше время детей кашей кормили, и вырастали, вон, какие. А от сосисок ваших — гастрит к семи годам.
Потом — сон.
— В девять он должен спать. В девять, не в десять. Ты его сбиваешь со своими мультиками. Ребёнку режим нужен, а не вот это вот.
Потом — болезни.
Тамара Петровна сорок лет проработала медсестрой в детской больнице на Сулимова. И это давало ей, как она считала, право. Право знать лучше. Право поправлять. Право при ребёнке, при муже, при соседке тёте Любе с пятого сказать:
— Мать-то у тебя, Сёма, ничего в этом не смыслит. Хорошо, бабушка рядом.
Марина молчала.
Молчала, потому что один раз — в апреле — попробовала ответить. Сказала ровно, без крика: «Тамара Петровна, давайте я сама решу, чем кормить сына». И Олег вечером устроил такое, что она потом полночи сидела в ванной на бортике.
— Ты что, совсем? Мать пожилая, всю жизнь в больнице, она же лучше знает! А ты с ней цапаться? Совесть есть? Она нас приютила!
Олег был вспыльчивый. Не бил — но орал так, что Сёма просыпался и плакал. И Марина для себя решила: при нём — нельзя. Лучше я промолчу. Перетерплю. Меньше скандала — лучше Сёме.
Это и стало правилом. При Олеге нельзя. Молчи — и дома будет тихо.
Тихо, правда, не становилось.
Всё, что она не говорила вслух, она писала. Наташке. Подруге со студенческих, та жила в Тюмени, виделись раз в год, но переписывались каждый день. В телефон Марина выгружала всё: и сосиску-яд, и «безалаберную мать», и как Сёма теперь, чуть что, бежит к бабушке, а не к ней.
«Наташ, я как квартирантка при собственном ребёнке».
«Скажи Олегу».
«Бесполезно. Он орёт. Мать для него святое».
«Ну терпи тогда».
«Терплю».
В мае Сёму обсыпало. Щёки, локтевые сгибы — красное, шершавое. Повели к педиатру. Та посмотрела, пожала плечами: лёгкий атопический дерматит, бывает у малышей, мажьте кремом, уберите цитрусовые и красное, перерастёт к школе. Ничего страшного.
Для Тамары Петровны это был не «ничего страшного». Это было доказательство.
— Вот! Я говорила! Я же говорила, что ты его травишь! Аллергия — это от питания, я сорок лет в больнице, я знаю! Всё. С этого дня я слежу за его едой. Ты не справляешься.
И стала следить. Завела тетрадь. Записывала, что Сёма ел, кто дал, во сколько. «Контроль», как она говорила. И знакомого педиатра нашла — какую-то Эльвиру Семёновну, с которой когда-то работала, та выписала Сёме ещё четыре препарата, «для иммунитета». Марина посмотрела составы — пустышки, но спорить…
При Олеге нельзя.
Тетрадь лежала на кухне, на холодильнике. Марина однажды открыла. На последней странице, синей ручкой: «Невестка опять кормила его не тем. Глаз да глаз».
Она закрыла тетрадь. Положила, как лежала. Пошла мыть кружку с зайцем.
В июне Марина завела разговор про отпуск. Мать в Каменске звала — давно Сёму не видела, скучает.
— Поедем втроём, — сказала Марина за ужином. — К маме. На две недельки. Сёме там хорошо: огород, речка рядом.
Тамара Петровна отложила вилку.
— Никуда Сёма не поедет.
— В смысле?
— В прямом. Ты езжай, развейся, к матери своей. А ребёнок останется со мной. Там у вас что — деревня, грязь, ни врача нормального. С его-то аллергией. Тебе он не на пользу, Мариночка. Я по-доброму говорю. Ради его же блага.
Марина посмотрела на Олега. Олег смотрел в тарелку.
— Олег.
— Ну а что, — буркнул он. — Мать дело говорит. Чего его таскать. Тут останется, под присмотром.
— Под чьим присмотром? Это мой сын.
— И мой внук, — отрезала Тамара Петровна. — И слава богу, что мой. А то с тобой бы он уже в больнице лежал.
Марина встала, унесла тарелки. Помыла. Кружку с зайцем — отдельно, под горячей водой.
Сказала спокойно:
— Подумаем.
И ушла укладывать Сёму.
А подумать пришлось раньше, чем она планировала.
Через три дня, в субботу, Марина вернулась с работы раньше — отпустили, конец квартала закрыли. Тихо открыла дверь своим ключом. Сёма спал — тихий час. Олег уехал в гараж к другу. А Тамара Петровна сидела на кухне с телефоном на громкой связи и говорила — кому-то, какой-то Зинаиде, видно, из больничных подруг:
— …да я ж их специально к себе и затащила. Плакала в трубку, говорю — одна, помираю. А сама-то здоровая, как лошадь. Просто иначе бы не поехали. А мне что — мне внука надо. Олег-то у меня балбес, без меня пропадёт, я ж его знаю. А Маринка — пустое место, городская, ничего не умеет. Внука я сама воспитаю, правильно. Как надо. А этих… ну поживут пока. Привыкнут — никуда не денутся. Куда им деваться-то.
Марина стояла в прихожей. В руках — пакет из «Пятёрочки», там йогурты для Сёмы, без красителей, как педиатр велела.
Она не выронила пакет. Не охнула. Прошла на кухню — спокойно. Тамара Петровна вздрогнула, нажала отбой.
— Ой. Ты чего так рано.
— Закрыли квартал.
— А я тут… с Зиной болтала.
— Слышала, — сказала Марина. — Про лошадь. И про пустое место.
Тамара Петровна открыла рот. Закрыла.
— Ты не так поняла…
— Я всё поняла. Хорошо поняла.
Марина прошла к холодильнику, поставила йогурты. Сверху лежала тетрадь контроля. Марина взяла её. Подержала. Положила обратно.
— Не переживайте, Тамара Петровна. Я Олегу скажу, что вы хорошая бабушка. Что вы здоровая, как лошадь. И что нас специально затащили.
Она пошла в комнату. Руки были ровные. Странно даже.
Вечером, когда Олег вернулся, Марина не устроила сцену. Она дождалась, пока Сёма уснёт. Села напротив мужа. Положила телефон на стол.
— Олег. Посмотри.
— Что это.
— Переписка. С Наташей. За три месяца. И ещё кое-что.
Он начал читать. Молча. Марина видела, как у него краснеет шея. Это всегда у него с шеи начиналось.
Потом она сказала:
— А теперь главное. Сегодня твоя мама по телефону говорила подруге, что специально нас сюда затащила. Что плакала по-фальшивому. Что ты балбес и без неё пропадёшь. А я — пустое место, и внука она воспитает сама, без меня. Я стояла в коридоре. Слышала каждое слово.
Олег вскочил.
— Да я ей сейчас… да как она… мать!
Он рванулся к двери — к комнате свекрови. Марина поймала за рукав.
— Сядь.
— Да я ей выскажу!
— Сядь, Олег. — Тихо. — Криком ты ничего не решишь. Ты три месяца кричал на меня, а не на неё. Сядь.
Он сел. Впервые за долгое время — послушал.
— Я не буду скандалить, — сказала Марина. — Я устала от скандалов. Я сделаю иначе. Я снимаю квартиру. Я уже смотрю. С понедельника начну вывозить вещи. Я ухожу с Сёмой.
— Куда ты уйдёшь…
— Вот видишь. «Куда ты денешься» — это у вас семейное.
Олег молчал.
— Я не запрещаю тебе быть с сыном. Ты отец. Но в этом доме Сёма больше не живёт. И я тоже. А ты… — Марина встала. — Ты решай сам. Я даю тебе вечер. До завтра. Едешь с нами — едешь. Остаёшься с мамой воспитывать балбеса — оставайся. Я не уговариваю.
Она ушла спать к Сёме.
В понедельник Марина отпросилась с работы на час. Поехала на Уралмаш, в агентство — нашла на «Авито», созвонилась. Однушка на Бакинских Комиссаров, тридцать две тысячи, свежий ремонт, рядом сад и поликлиника. Хозяйка — женщина в возрасте, риелтор Лидия Васильевна, оказалась дотошной, долго смотрела документы Марины, потом вдруг смягчилась:
— А вы одна с ребёнком?
— Пока да.
— Я сама когда-то так. С двумя. Знаете, я раньше в опеке работала, насмотрелась. Вы правильно делаете, что свою крышу. На чужой милости — оно всегда так заканчивается. Берите. Залог потом донесёте.
Договор подписали в среду. Марина перечислила залог и первый месяц со Сбера — почти весь отпускной остаток, тысяч шестьдесят ушло разом. Не страшно. Своё.
Вещей было немного. Сёмина одежда, игрушки, её бумаги, ноутбук. Кружку с зайцем Марина завернула в полотенце отдельно — чтоб не разбить.
Олег за эти дни сказал ровно две вещи. В первый вечер: «Ты сумасшедшая». На третий, глядя, как она складывает Сёмины футболки в сумку: «Я с вами. Я не останусь тут».
Марина кивнула. Не обняла, не заплакала. Просто кивнула.
— Хорошо. Тогда собирайся. Но запомни. Туда мы не вернёмся.
Тамара Петровна капитулировала по-своему — двумя заходами.
Сначала был гром. Когда поняла, что они правда вывозят вещи, вышла в коридор, встала в дверях:
— Куда?! Олег! Ты с этой… ты с ней?! Я тебя растила, ночей не спала, а ты мать бросаешь ради этой городской?! Да у меня давление! Двести на сто! Помру — на твоей совести будет!
Олег молчал, таскал коробки. Марина — тоже.
— Неблагодарные! Я вас приютила! Я тут одна останусь!
Никто не отвечал. И тогда — второй заход.
Когда последняя коробка стояла у двери, Тамара Петровна вдруг сникла. Села на табурет в прихожей. Положила ладонь на тумбочку, на телефонный справочник, как будто опереться надо было. И заговорила тихо, жалобно:
— Сёмочка… ну хоть Сёмочку оставьте на выходные. Я ж люблю его. Я ж не со зла. Я по-доброму всё, ради блага. Маришенька… ну прости ты меня, дуру старую. Давай как раньше? Я не буду лезть, честное слово. Пирожки напеку. Сёма любит мои пирожки…
Марина застегнула молнию на сумке.
— Это не извинения, Тамара Петровна. Это испуг. Вы испугались, что внука увозят, а не что меня обидели.
— Да я ж…
— Сёма будет к вам приезжать. Когда захочет сам. Вы бабушка, этого никто не отнимает. Но воспитывать его будем мы с Олегом. А не вы. И «пустым местом» меня вы больше при нём не назовёте. Потому что меня там не будет, чтоб слышать.
Тамара Петровна заплакала — теперь не как в феврале по телефону.
Марина взяла Сёму за руку.
— Бабушке скажи «пока».
— Пока, баба, — сказал Сёма и помахал.
Тамара Петровна потянулась к нему, но он уже шёл к двери, держась за мамину руку.
Внизу ждало «Яндекс.Такси». Сложили коробки в багажник и на заднее сиденье. Сёма прилип к окну.
— Мам, мы куда?
— Домой, Сём.
— А баба?
— Баба у себя дома. А мы — у себя.
Прошло два месяца.
Однушка на Бакинских оказалась светлой. Окна на восток — утром солнце прямо на кухонный стол. Марина к августу обжилась: купила на «Озоне» стеллаж, повесила Сёмины рисунки на холодильник магнитиками. По субботам водила его в детский сад на адаптацию — с сентября брали в группу, тут же, во дворе.
Аллергия у Сёмы прошла сама. Как педиатр и говорила — переросла. Щёки чистые. Никаких «иммунных» пустышек Эльвиры Семёновны Марина больше не покупала, и ничего, жив-здоров, носится по двору.
Готовила Марина просто. Сосиски, кстати, иногда давала. И ничего страшного не случилось.
Олег приехал не сразу — первые дни жил у того же друга в гараже, переваривал. Потом перевёз свои вещи. Стал тише. На Марину больше не орал — то ли испугался, то ли понял что-то. Раз в неделю звонил матери, коротко. Сёму возил к ней по воскресеньям, на пару часов, сам сидел рядом — не оставлял.
Тамара Петровна звонила Марине. Несколько раз. Марина не брала. Потом перестала звонить.
Лидия Васильевна, риелторша, как-то заглянула — проверить квартиру, как водится у хозяев. Посмотрела на рисунки, на чистого румяного Сёму, хмыкнула:
— Ну вот. Я ж говорила. Своя крыша.
— Съёмная же.
— Съёмная, да твоя. Никто не назовёт квартиранткой в твоём же доме. Это и есть разница.
Про свекровь Марина узнавала через Олега, мельком. Тамара Петровна жаловалась тёте Любе с пятого, что её бросили, неблагодарные. Давление, конечно, оказалось не двести на сто — гуляла, в сад ходила за рассадой, в очереди стояла бойко. Зину свою водила в гости, пирожки пекла. Жива-здорова.
Наташке Марина написала в августе:
«Наташ. Я молчать перестала».
«Наконец-то. Я уж думала, ты там до старости квартиранткой».
«Не. Я дома».
«Поздравляю. Серьёзно».
«Спасибо что слушала весь этот год».
«Да я-то что. Ты сама».
Вечером Сёма попросил пить. Марина достала из шкафчика кружку с зайцем — облезлым, с одним глазом и ушами. Налила воды. Поставила перед сыном — зайцем к нему, не к стене.
— Держи, Сём.
Он схватил двумя руками, отпил, поставил на стол.
Марина вымыла кружку, вытерла, поставила на полку. Зайцем наружу.
