Плата задымилась. Шипение, запах горелого пластика. Коля выключил паяльник, вздохнул. Стол завален деталями — конденсаторы, резисторы, микросхемы. Пахнет канифолью и горелым. Пальцы красные, обожжённые. Но он не чувствует боли. Привык.
— Сто сорок седьмая, — сказал он вслух.
Никто не ответил. В гараже он был один. Тишина, только лампочка гудит и вентилятор шуршит. Коля изобретал прибор для диагностики рака. Маленький, размером с пачку сигарет. Капля крови на стекло — через минуту результат. Без врачей, без очередей, без страха. Теоретически — возможно. Практически — никто не верил.
— Брось, — говорили на заводе. — Ты слесарь, а не учёный.
— Я умею паять, — отвечал он.
— Паяй реле, а не рак.
Он не бросал. Гараж светился по ночам. Соседи жаловались. Баба Зина из соседнего бокса стучала по стене:
— Коля, ты когда спать будешь?
— Когда сделаю.
— А когда сделаешь?
— Скоро. Я на сто сорок седьмой. Осталось немного.
Она вздыхала, уходила. Утром оставляла под дверью кружку чая. Коля выпивал — тёплый, горьковатый — и снова шёл паять. Пальцы дрожали от усталости, глаза слезились, но он не останавливался.
Участковый приезжал раз в месяц. Стучал в ворота.
— Откройте.
Коля открывал. В саже, с красными глазами, с вечно грязными руками. Он выглядел как сумасшедший. Может, он им и был. Но он не мог остановиться.
— Вы бы потише, — говорил участковый.
— Я не специально. Она сама.
— Кто?
— Плата. Дымится, когда перегреваю. Это значит — не та схема.
Участковый смотрел на стол, на детали, на паяльник. Вздыхал. Уходил. Но в следующий раз приносил старые радиодетали от соседа: «Выбросить жалко, может, пригодятся». Коля кивал. Пригодятся. Всё пригодится.
Жена ушла через три года.
Собрала вещи, поставила чемодан в прихожей.
— Коля, я не могу больше, — сказала она.
— Знаю, — ответил он.
— Ты женат на железе.
— Знаю. Но я делаю то, что должен.
— А я хочу быть замужем за человеком.
— Я понимаю. Прости. Если бы я мог остановиться — остановился бы. Но я не могу. Я должен сделать это. Ты уходи, я не обижусь.
Она ушла. Коля остался с паяльником. Посидел, посмотрел на закрытую дверь. Потом сказал вслух:
— Сто сорок восьмая.
Плата задымилась снова. Он не плакал. Он паял.
На сто пятьдесят третьей попытке она не задымилась.
Зелёный индикатор загорелся ровно, не мигая. Коля смотрел на него минуту, две, пять. Потом заплакал. Закурил сигарету — первую за три года.
— Работает, — прошептал он. — Сто пятьдесят третья. Она работает.
Он не звонил никому. Просто сидел и смотрел на зелёный свет. Он держал прибор в руках. Он знал — это перевернёт жизни людей. Он чувствовал это.
Позвонил профессору из Москвы — единственному, кто ответил на его письма четыре года назад.
— Приезжайте, — сказал Коля. — Я сделал. Сто пятьдесят третья попытка.
Профессор приехал через неделю. Сел в гараже на перевёрнутый ящик. Коля включил прибор. Зелёный индикатор загорелся. Профессор повертел, поднёс к свету. Помолчал.
— Из чего собрано? — спросил.
— Из того, что было, — ответил Коля. — Из того, что люди выбросили.
— А это? — профессор ткнул пальцем в микросхему.
— Из старого телевизора. Сосед отдал.
— А это?
— Из китайской игрушки. Сын не донёс, я разобрал. Но он уже вырос, не обидится.
Профессор долго молчал. Потом спросил:
— Сколько вы на это потратили?
— Семь лет, — ответил Коля.
— Я не про время. Про деньги.
— Не считал. Всё, что зарабатывал. Последнюю зарплату — на детали.
— А семья?
Коля помолчал.
— Жена ушла. Но мы оба сделали выбор. Она — быть счастливой по-своему. Я — делать так, чтобы люди не боялись рака. Чтобы их матери не умирали. Чтобы они жили.
Профессор смотрел на него долго. Потом сказал:
— Я думал, такие люди только в книгах бывают.
— Какие?
— Которые не ради денег.
— А ради чего же ещё? — удивился Коля. — Ради того, чтобы чья-то мама не умерла. Разве бывает что-то важнее?
Профессор уехал. Через месяц прибор запатентовали. Назвали «Коля-1». Коле предложили переезд в Москву, квартиру, лабораторию, ставку.
— Не надо, — сказал он.
— Почему?
— Там пахнет не так.
— Чем?
— Канифолью. В Москве нет канифоли. А без неё я не умею. Я привык к этому гаражу. Здесь моя жизнь.
Он остался в гараже.
Через год сделал вторую версию — дешевле, проще, надёжнее. Третью — ещё дешевле. Четвёртую — для полевых условий.
Приборы разъехались по больницам, по фельдшерским пунктам, по деревням, где нет врачей.
Однажды в гараж пришла женщина. С цветами. Молодая, лет тридцать. Коля не сразу понял, кто она. Стояла, улыбалась, плакала.
— Вы меня не знаете, — сказала она.
— Нет, — ответил Коля.
— Ваш прибор нашёл у меня рак на ранней стадии. Меня прооперировали. Я жива. Сто пятьдесят третья попытка спасла мне жизнь.
Коля смотрел на неё. Она могла умереть. Не умерла.
— Я три года ждал такого момента, — сказал он. — Но когда он наступил — слов нет.
— А я пришла сказать. Спасибо вам. И чтобы вы знали — не зря. Вы не просто паяли. Вы спасали.
Она положила цветы на стол. Коля посмотрел на них. Потом на свои руки — красные, в мозолях, с обожжёнными пальцами. Он не чувствовал боли. Он чувствовал счастье.
— Не за что, — сказал он. — Я просто паял.
— Вы спасали, — ответила женщина. — Вы не паяли. Вы спасали.
Она ушла. Коля поставил цветы в банку из-под огурцов. Гараж запах не канифолью — розами. Он постоял, понюхал. Улыбнулся. Включил паяльник.
— Сто девяносто восьмая, — сказал он. — Пятая версия. Для скорой помощи. Чтобы можно было диагностировать прямо в машине.
Огонёк засветился. Жёлтый, тревожный, живой.
Он смотрел на него и знал: сотни попыток, годы одиночества, ушедшая жена — всё это было ради зелёного света. Ради того, чтобы кто-то жил. Ради того, чтобы чья-то мама не умерла.
Он снова взял паяльник. И начал сто девяносто девятую.
P.S. Тронули ваше сердце? Поставьте лайк и подписывайтесь на наш канал «Тронуть за сердце».