Вертолёт, натужно ревя турбиной, будто живое существо, из последних сил рвущееся из ледяных когтей тайги, набирал высоту, унося Катю, Артёма и Лебедева прочь от базы. Звук двигателя был таким громким, таким человеческим в этом мёртвом, звенящем от холода мире, что на мгновение даже сама стужа отступила, сжалась, будто не верила, что кто-то ещё может сопротивляться.
Внизу, под ними, разворачивалась сцена из первобытного кошмара, такая чудовищная и величественная, что она не укладывалась в рамки человеческого восприятия. Это было столкновение двух стихий, двух миров, которые не должны были встретиться, — тепла и холода, жизни и абсолютного нуля.
Страж был уже в десяти метрах от одинокой фигуры Воронцова. Он не спешил. Он смаковал момент, как хищник смакует запах страха перед броском. Древнее существо чувствовало зов своего осколка, пульсирующего в резонаторе, и понимало, что этот маленький, тёплый человечек держит в руках частичку его собственной сущности, ту самую искру, которую оно потеряло в незапамятные времена. Для Стража этот осколок был как вырванное сердце, которое всё ещё бьётся в чужой руке.
Воронцов не побежал. Он не стал отступать ни на шаг, даже когда тень гиганта накрыла его целиком, поглотив свет, воздух, саму надежду. Он сделал то, для чего жил последние десять лет, — то, ради чего он отказался от нормальной жизни, от покоя, от иллюзии безопасности. Он стал проводником той самой воли к жизни, которая сильнее любого холода.
Он активировал резонатор на полную мощность.
Синий кристалл на конце жезла вспыхнул нестерпимо ярким, белым светом — таким ослепительным, что даже небо на мгновение померкло. Это был не просто жар, не просто энергия. Это был концентрированный сгусток воли, чистой, отчаянной, упрямой, направленной в сердце абсолютного холода. Луч толщиной с руку ударил прямо в центр груди Стража, пробивая ледяную броню, разрывая тьму, которая сочилась сквозь трещины.
Эффект был мгновенным и чудовищным.
В месте попадания лёд на теле Стража не просто растаял — он испарился, превратившись в облако пара, которое тут же рассеялось в морозном воздухе. Существо издало звук, который не мог родиться в земной атмосфере, — это был скрежет рвущейся ткани реальности, полный боли и ярости, такой пронзительный, что, казалось, сама планета вздрогнула. Страж отшатнулся, его гигантская фигура пошатнулась, будто впервые за тысячелетия он почувствовал боль, впервые понял, что может быть уязвим.
— ДА! — заорал Воронцов, делая шаг вперёд, навстречу опасности, навстречу своей судьбе. Его лицо было перекошено от напряжения и безумной, отчаянной радости победы, такой острой, что она граничила с безумием. — Вот тебе! Получай! Ты думал, мы просто тепло? Ты думал, мы сгорим? Мы — огонь!
Он не видел, что происходило за спиной гиганта. Он не видел, как из леса, из-за сопок, со всех сторон к месту схватки стекаются остальные «Холодные», привлечённые криком своего владыки, как муравьи сбегаются на запах крови. Десятки «Лесных», чьи тела сливались с деревьями, сотни «клубков», перекатывающихся по снегу с тихим, зловещим позвякиванием, и другие, ещё более странные твари, чьи очертания расплывались на глазах, будто они были созданы из самого холода. Они спешили на помощь, несли с собой тьму и стужу, готовые поглотить любого, кто осмелится бросить вызов их господину.
Страж, оправившись от первого шока, издал ответный рёв. Это была не просто звуковая волна. Это была чистая волна стужи, ментальный удар такой силы, что Воронцов почувствовал, как у него из ушей и носа пошла кровь, тёплая, живая, резко контрастирующая с окружающим холодом. Его защитный шлем треснул изнутри от резкого перепада температур, по стеклу поползли тонкие, изящные, смертоносные трещины, похожие на морозные узоры.
Но он не отключил луч. Он не мог. Он знал: если он отпустит эту нить, если позволит свету погаснуть, холод поглотит не только его, но и тех, кто сейчас улетает прочь, кто ещё может спастись. Вместо этого он начал медленно поднимать жезл вверх, пытаясь прожечь лучом голову чудовища, добраться до той самой тьмы, которая управляла этим ледяным телом.
И тогда «Холодные» нанесли удар.
Десятки ледяных игл, острых, как бритва, копий из замёрзшего воздуха, ударили в Воронцова одновременно со всех сторон, будто сама стужа решила разорвать его на части. Его тепловой щит, созданный резонатором, мог отразить прямой физический удар или жар, но он не был рассчитан на такой массированный обстрел с разных векторов, на эту ледяную бурю, рождённую из ярости и холода.
Одна игла пробила ему левое плечо, разрывая ткань, мышцы, нервы, принося с собой не просто боль, а ощущение, будто в тело вонзили кусок самой смерти. Другая вонзилась в бедро, лишая опоры, заставляя колени подгибаться.
Воронцов закрыл глаза.
Удар? Нет.
Тьма? Не сразу.
Вместо этого он почувствовал невероятный, обжигающий жар. Не боль, а именно жар, который окутал всё его тело и поднял в воздух. Он успел открыть глаза и увидеть лишь ослепительную белую вспышку, которая поглотила и его, и Стража, и всех «Холодных» вокруг.
А затем его сознание погасло.
Вертолёт был уже в километре от базы, когда сзади полыхнуло. Артём, который смотрел назад через открытую дверь, увидел это.
— Там... там что-то взорвалось! — закричал он.
Катя не оборачивалась. Она уводила машину на максимальной скорости на запад.
— Это он! — прохрипел Лебедев с пассажирского сиденья. — Он сделал это! Он активировал резонатор!
Артём смотрел на растущий огненный шар на месте базы «Северная-14». Он был готов поклясться, что в этой белой вспышке на долю секунды увидел силуэт человека с жезлом в руке... а затем всё исчезло в огненном вихре.
— Воронцов... — прошептал Артём.
— Он мёртв! — жёстко отрезала Катя, не отрывая рук от штурвала. — Мы должны лететь дальше! Мы должны выжить!
Но Артём не был так уверен. Что-то внутри него подсказывало: эта история с охотником ещё не закончена...
Продолжение ниже