Собака на четвёртом этаже выла третий день. Жильцы стучали по батареям, писали жалобы в управляющую компанию и спорили у подъезда, кому звонить: участковому или сразу в отлов.
Первым не выдержал Валера с третьего. Крупный, коротко стриженный, в спортивном костюме, который он, кажется, не снимал даже по выходным. Поднялся на этаж, пнул чужую дверь ногой.
– Слышь! Угомони псину! Полдома не спит!
За дверью стихло на секунду. Потом снова заскулило, тихо и протяжно.
Валера сплюнул на площадку, развернулся и затопал вниз.
Лидия Петровна слышала всё через стенку. Семьдесят два года, одна в соседней квартире, тридцать лет на одном месте. За это время научилась различать шаги по подъезду точнее, чем голоса по телефону.
Шаги Геннадия Ивановича, соседа с собакой, помнила хорошо: тяжёлые, с паузой на каждой ступеньке, потому что колени давно болели. Когда они пропали, не заметила сразу. Просто лестница в какой-то момент замолчала. А потом начался вой.
Геннадий Иванович переехал сюда лет пятнадцать назад, после смерти жены. Худой, высокий, в клетчатых рубашках, которых у него было штук пять одинаковых. Здоровался негромко, кивком, и редко говорил дольше минуты.
Собаку подобрал через год. Рыжий щенок сидел у магазина, мок под дождём. Одно ухо торчало, другое лежало. Геннадий принёс его домой, назвал Дружком и с тех пор гулял дважды в день. Утром в семь, вечером в шесть. Лидия Петровна иногда встречала их во дворе и замечала, что с собакой он разговаривает больше, чем с людьми.
Почтовый ящик Геннадия она видела каждое утро, спускаясь за своей газетой. Бумага торчала из щели слой за слоем. Крышка давно перестала закрываться.
Утром у подъезда поймала Валеру за рукав.
– Вот что скажу. Собака не просто так воет.
– Жрать хочет, наверное. Пусть хозяин кормит. Не моя проблема.
Дёрнул молнию на куртке, ушёл не оборачиваясь. От него пахло сигаретами и утренней сыростью.
Тамара со второго этажа остановила Лидию на лестнице.
– Может, собаку просто забрать? Жалко ведь. И нам покоя нет.
– А человека не жалко?
– Какого человека?
– Геннадия.
Тамара пожала плечами.
Лидия Петровна постояла. Задрала голову. Окна четвёртого: шторы задёрнуты, свет не горит. Днём это ничего не значило. Но она проверяла и ночью. Трижды выходила на балкон в три часа, закутавшись в серый вязаный плед, и смотрела вверх.
Темно. Каждый раз.
На третий день поднялась к его двери.
Коврик перед порогом сбился набок. Засохшая грязь по краям. Из-под двери тянуло кислым и приторным одновременно, и Лидия Петровна отшатнулась раньше, чем успела подумать, что именно напоминает этот запах.
Нажала звонок. Глухо.
За дверью зацокали когти по линолеуму. Быстро, сбивчиво. Что-то ткнулось в дверь изнутри.
– Геннадий Иванович! Это Лида! Из соседней! Откройте!
Тишина. Только дыхание с той стороны, частое и хриплое. Собачье.
Она простояла минуту. Прижала ладонь к дверному полотну. С той стороны когти скребли дерево. Медленно. Устало.
Лидия Петровна сидела на корточках и слушала. Колени ныли. Спина затекла.
Спустилась к себе. На кухне налила чай. Руки тряслись, ложка звякала о край чашки, и звон казался неприлично громким в тишине квартиры. Чай остыл нетронутым.
Вечером постучала к Валере.
– Надо вскрывать.
– Чего?
– Дверь Геннадия. Его не видно давно. Газеты торчат в ящике. Пахнет нехорошо. И собака воет.
Валера поскрёб затылок.
– Я ломать не буду. Вызывай кого хочешь.
И закрыл дверь. Быстро, но без хлопка, как будто хлопок мог его в чём-то уличить.
Участковый пришёл сразу после звонка. Молодой, с планшетом, в фуражке, которая была ему великовата. Постучал. Послушал. Записал.
– Оснований для вскрытия нет. Может быть в отъезде.
– Без газет? Без света? С голодной собакой?
– Свяжусь с родственниками, если найду контакты.
Ушёл. Подъезд снова остался один на один с воем.
Пёс не прекращал. Каждую ночь тянул на одной ноте.
Лидия Петровна лежала лицом в подушку.
Валера тем временем собрал подписи. Пять квартир. Все хотели одного: тишины.
– Слушай, – поймал её на лестнице. – Если мужик бросил собаку, пусть забирают. Зачем зверю мучиться.
– Он не бросил.
– Откуда знаешь?
– Знаю. И ты знаешь, Валер. Только говорить не хочешь.
Он уставился на неё. Покрутил пальцем у виска. Сбежал вниз по ступенькам. На лестнице пахло дымом и мокрой штукатуркой.
Лидия Петровна подумала, что все в этом подъезде давно научились отводить глаза. Она тоже умела. Раньше.
Участковый вернулся на другой день. С бумагой и слесарем. Чемоданчик лязгал на каждой ступеньке.
Лидия Петровна стояла у стены. Валера вышел из квартиры, встал позади всех, скрестив руки.
Слесарь работал молча. Инструмент скрежетал по металлу, и на каждый звук пёс за дверью отвечал: сначала лаем, потом скулежом, потом просто дыханием. Хриплым. Сорванным. Как у того, кто лаял слишком много дней подряд.
Замок щёлкнул. Дверь отошла на сантиметр. На ладонь.
Запах ударил первым. Густой. Плотный. Такой, от которого язык мгновенно становится сухим, а глаза начинают слезиться. Участковый шагнул назад. Слесарь прижал рукав к лицу и отвернулся к перилам. Валера выдохнул коротко, как от удара.
Лидия Петровна закрыла рот ладонью. Не отступила.
В коридоре темно. Обои в бежевую полоску. Вешалка с клетчатой рубашкой на плечиках. Тапки у стены, аккуратно поставленные носками к двери, будто хозяин собирался выйти через минуту.
На полу рядом с кухней стояла миска. Алюминиевая, с облупленным краем. Пустая. Абсолютно сухая. Ни капли, ни крошки.
Пёс сидел в комнате. Рыжий, с проседью на морде, с впалыми боками. Одно ухо торчало, другое лежало. Не бросился навстречу. Не залаял. Сидел рядом с диваном, на котором лежал Геннадий Иванович.
Клетчатая рубашка, похожая на ту, что на вешалке. Очки на тумбочке. Руки вдоль тела. На полу газета, раскрытая на второй странице. Последняя, которую он успел достать из ящика.
Участковый снял фуражку. Слесарь вышел на площадку и сел на ступеньку. Валера стоял в дверном проёме, смотрел на миску. Потом на пса. Потом снова на миску, будто она могла что-то объяснить.
Никто не сказал ни слова.
Лидия Петровна смотрела на пса. Тот повернул голову, и в его глазах было то, что она потом не смогла описать никому, сколько ни пробовала. Не мольба. Не радость, что наконец пришли. Усталость и облегчение одновременно. Как у того, кто звал долго, дождался, но давно понял, что помощь опоздала.
Валера развернулся. Спустился на свой этаж. Закрыл дверь тихо, без единого звука.
Потом приехала бригада. Соседи стояли на лестничной клетке и говорили шёпотом, хотя Геннадий Иванович давно не мог их услышать. Кто-то вынес стул для Лидии Петровны.
Она осталась стоять.
Спросили: а собака?
Пёс сидел на коврике у порога. На том самом, сбившемся, который давно никто не поправлял. Не скулил. Не выл. Смотрел на закрытую дверь и дышал ровно, как часовой, которого забыли сменить.
Лидия Петровна вернулась к себе. Достала из холодильника варёную курицу. Налила воды в глубокую тарелку. Вынесла на площадку, поставила рядом с ним.
Пёс понюхал воду. Лизнул один раз. К курице не притронулся. Повернулся обратно к двери.
Она села на ступеньку. Кофта сползла с плеча, но поправлять не стала. В подъезде пахло краской от перил, пылью и чем-то ещё. Тем самым, что останется в памяти надолго.
– Вот, – сказала она псу тихо. – А я говорила.
Он не обернулся. Рыжая спина, острые лопатки, одно ухо вверх, другое вниз. Ждал того, кто больше не выйдет.
Внизу, на первом этаже, почтовый ящик Геннадия Ивановича всё так же торчал газетами. Кто-то из бригады задел его плечом. Одна газета выпала на пол.
Никто не поднял.
Присоединяйтесь к нам в Макс https://max.ru/kotofenya!
Подписывайтесь, чтобы читать другие добрые и эмоциональные рассказы о животных!
Например такие: