Зинаида была бабой не злой, но памятливой.
Обиды она не копила — она их складировала. Как картошку в погреб: аккуратно, по сортам, с запасом на зиму. И когда погреб наполнялся — Зинаида принимала меры.
Муж её, Григорий, был трактористом. Мужик видный: плечи — косая сажень, усы — что у Будённого, руки — хоть гвозди забивай. Трактор свой он любил больше жены, но меньше, чем самого себя. И было у Григория одно свойство, которое Зинаида определяла коротко и ёмко: «гулящий». Не в том смысле, что он по бабам ходил систематически. А в том, что мимо юбки пройти не мог. Улыбнётся, скажет пару ласковых, подмигнёт — и пошёл дальше. Вроде и не измена, а вроде и не верность.
Зинаида терпела. Год терпела. Два. На третий — устала.
— Гриша, — сказала она однажды вечером, когда он вернулся с работы, от него пахло не то соляркой, не то чужими духами. — Ты бы поосторожнее.
— В смысле? — удивился Григорий.
— В прямом. Деревня — она всё видит. Вон бабы у колодца уже график составили — кто с тобой когда стоял и сколько минут.
— Зи-ин, — протянул Григорий с обезоруживающей улыбкой. — Ты чего? Я ж так просто. Поговорить. Я ж мужик общительный. Мне ж без общения нельзя.
— Общайся с трактором, — отрезала Зинаида.
Григорий посмеялся и забыл. А Зинаида — нет.
Случай, который всё перевернул, произошёл в июле.
В деревню приехала новая фельдшерица. Молодая, из города, по распределению. Звали её Анечка. Тоненькая, звонкая, с косичкой до пояса. Ходила по деревне в белом халатике и с фонендоскопом на шее. Старухам мерила давление, мужикам — температуру. Григорий, как увидел её, тут же записался на приём.
— А чего у тебя болит-то? — спросила Зинаида подозрительно.
— Спина, — сказал Григорий, глядя в потолок.
— Спина у него, — фыркнула Зинаида. — У тракториста спина не болит. У тракториста спина — железная. Это у тебя другое место болит. В области совести.
Григорий ходил к Анечке три дня подряд. На четвёртый день Зинаида засекла его у фельдшерского пункта — он стоял под окнами с букетиком ромашек. Ромашки были мятые, явно нарванные по дороге, но сам факт!
Вечером Зинаида села на лавку, сложила руки на коленях и сказала:
— Значит так, Григорий Палыч. Или ты прекращаешь свои хождения, или я принимаю меры.
— Какие ещё меры? — насторожился Григорий.
— Увидишь.
— Зина, ты чего удумала?
— Ничего. Просто вспомнила один старый рецепт. От бабки ещё достался. Бабка моя, царствие ей небесное, говорила: «Если мужик налево ходит — его надо не пилить, а лечить».
— Лечить?
— Лечить. Потому что хождение налево — это не распущенность. Это болезнь. И у каждой болезни есть лекарство.
Григорий забеспокоился.
Следующие три дня Зинаида вела себя подозрительно ласково.
Утром подавала Григорию завтрак — яичницу с салом, хлеб с маслом, чай с мёдом. Готовила она отменно — тут ничего не скажешь. Григорий ел и нахваливал. Вечером — ужин: картошечка жареная, грибочки солёные, огурчики, капустка. И обязательно чай. Крепкий, сладкий, душистый — с травами.
— Что-то ты сегодня особенно вкусно готовишь, — заметил Григорий на второй день.
— Для любимого мужа стараюсь, — ответила Зинаида с ангельской улыбкой.
— А чего чай такой… горьковатый?
— Травы. Полезные. Для иммунитета.
Григорий пожал плечами и выпил.
А на четвёртый день оно началось.
Утро у Григория выдалось нервное. Сперва он побежал в туалет — и пробыл там полчаса. Потом вернулся — и через десять минут побежал снова. Потом ещё раз. И ещё. К полудню он осунулся, побледнел и сидел на крыльце, держась за живот.
— Зина, — сказал он слабым голосом. — Мне что-то нехорошо.
— Что такое, милый?
— Живот крутит. Сил нет.
— А ты не ел ничего такого?
— Да я только твою еду и ел…
— Ну вот видишь, — сказала Зинаида задумчиво. — Может, иммунитет слабый. Может, травы не подходят.
Григорий в ответ только застонал и снова побежал.
К вечеру он был похож на собственную тень. Лежал на кровати, смотрел в потолок, стонал. Анечка-фельдшерица была забыта напрочь. Какие там ромашки? Какие улыбки? Тут бы до сортира дойти и обратно.
— Зина, — простонал он, — может, скорую вызвать?
— Зачем скорую? — удивилась жена. — Обычное дело. Организм чистится.
— От чего чистится?!
— От дурных мыслей.
Григорий замолчал. До него начало доходить.
На пятый день Григорий сдался.
— Зинаида, — сказал он, сидя на кровати бледный как полотно. — Колись. Что ты мне подсыпала?
Зинаида стояла у печки — румяная, спокойная, с половником в руке. Посмотрела на мужа долгим взглядом и сказала:
— Касторку.
— Что?!
— Касторку, — повторила она раздельно. — Обыкновенную. Три дня подряд. В чай. По две ложки на кружку. Бабушкин рецепт.
— Ты меня отравить решила?!
— Не отравить, а вылечить, — поправила Зинаида. — Ты ж сам говорил — общительный. А касторка, Гришенька, она общительность усмиряет. Потому что когда у человека живот крутит — ему не до ромашек. Ему до туалета.
Григорий молчал. Он переваривал информацию — в прямом и переносном смыслах.
— И долго это будет?
— А это от тебя зависит. Как прекратишь налево ходить — так и я прекращу.
— Зина, ты… — он задохнулся от возмущения. — Ты же…
— Что я? — она подошла ближе, упёрла руки в бока. — Я тебя кормлю? Кормлю. Поишь? Пою. О здоровье твоём забочусь? Забочусь. Чай с травами делаю? Делаю. Что не так-то?
Григорий открыл рот. И закрыл. Потому что возразить было нечего.
Слух о «касторовой диете» разнёсся по деревне мгновенно.
Бабы у колодца обсуждали историю Григория со смесью ужаса и восторга. Кто-то осуждал: «Это ж надо — мужа травить!» Кто-то восхищался: «Вот это выдержка! Вот это характер!» А одна, помоложе, тихо спросила у Зинаиды рецепт. Зинаида поделилась — из женской солидарности.
Главное — метод сработал.
Григорий больше не ходил налево. Он ходил прямо. От дома до трактора. От трактора до дома. Мимо фельдшерского пункта он теперь пролетал на третьей скорости, не глядя по сторонам. При виде любой женщины, кроме жены, у него начинало урчать в животе — чисто рефлекторно. Условный рефлекс, как у собаки Павлова. Только вместо лампочки — касторка.
Анечка-фельдшерица, узнав историю, долго смеялась. А потом сказала:
— Вообще-то касторка в малых дозах — прекрасное средство. Очищает. Тонизирует. И главное — дисциплинирует.
— Вот! — подняла палец Зинаида. — И я о том же!
Через месяц Григорий сидел с мужиками у гаража. Мужики курили, травили байки, жаловались на жён.
— Моя пилит каждый день, — говорил один. — Задолбала.
— Моя молчит, — говорил второй. — Это ещё хуже. Молчит и смотрит. Я от этого взгляда сам не свой.
— А моя не пилит и не молчит, — сказал Григорий. — Моя лечит.
— В смысле?
— В прямом. У неё подход научный.
Мужики переглянулись.
— Слух шёл, что Зинаида тебя касторкой… того.
— Брехня, — сказал Григорий с достоинством. — Касторка — это для здоровья. А то, что она в чае была — так это профилактика. От всего.
— От чего — от всего?
— От ошибок, — сказал Григорий и многозначительно замолчал.
Прошло десять лет. Григорий и Зинаида живут душа в душу. Он всё так же крутит баранку трактора. Она всё так же вкусно готовит. Чай у них теперь с мятой и смородиновым листом — без касторки. Но Григорий каждый раз, принимая из рук жены кружку, на секунду замирает. И заглядывает внутрь. И нюхает. Зинаида делает вид, что не замечает.
А рецепт с касторкой бабы передают из поколения в поколение. Шёпотом. У колодца. Как самое надёжное средство. И ведь что характерно — ни разу не подвело. Потому что любовь любовью, а профилактика — великое дело. Особенно когда две ложки на кружку. И без сахара.