Я ловил рыбу с самого рассвета, чувствуя, как утренняя прохлада постепенно сменяется душным маревом надвигающегося дня. Поглядывая на часы, я понимал, что пора собираться: рыба сегодня словно вымерла, ушла на глубину, оставив меня наедине с тяжёлой, неподвижной водой. Солнце, едва успевшее взобраться на верхушки вековых сосен, окрасило поверхность реки в мутно-золотой цвет. Туман, который до этого момента плотным саваном укрывал речное русло, начал неохотно таять, обнажая тёмные, склизкие камни у берега и обнажая странную пустоту самого пространства над водой. Именно тогда я и заметил её — небольшую, выкрашенную в облупившуюся серую краску лодку, которая плавно выплыла из полосы ещё не рассеявшегося пара.
Течение было ленивым, почти сонным, но лодка двигалась неестественно ровно, словно не подчиняясь законам физики. Я инстинктивно подтянулся, ожидая увидеть рыбака, чей силуэт должен был маячить на корме, но по мере приближения объекта к моему месту, внутри стало расти липкое, почти осязаемое беспокойство. Лодка была пуста. Абсолютно пуста. Ни вёсел, ни снастей, ни даже следов человеческого присутствия — лишь старые, пересохшие доски, покрытые серым налётом речной тины. Я прищурился, пытаясь разглядеть дно, но оно казалось глубоким, бездонным, словно внутри лодки помещалось нечто большее, чем позволяли её скромные габариты. Казалось, она движется сама, без помощи гребца, словно её тянул за собой на невидимом тросе сам речной дух, решивший наконец явить себя миру.
Когда лодка поравнялась со мной, произошло нечто, заставившее моё сердце пропустить удар. В месте, где река была глубокой, а течение — наиболее стремительным, плавсредство вдруг резко затормозило. Оно замерло, словно наткнулось на невидимую стену, и стало медленно разворачиваться носом прямо на меня. В этот миг воздух вокруг стал тяжёлым, пропитанным запахом тины, гнили и какого-то застоявшегося металла. Я замер, не в силах даже вдохнуть полной грудью. Мне стало ясно, как божий день: лодка не пуста. В ней сидело нечто незримое, нечто, что сейчас с холодным, отстранённым любопытством разглядывало меня. Моя кожа покрылась мурашками, а волосы на затылке зашевелились от первобытного ужаса. Я почувствовал себя насекомым под стеклом микроскопа. Этот контакт длился недолго, от силы минуту, но за это время я успел прочесть номер на борту — шесть, шесть, шесть, выведенный небрежной, ржавой краской, которая, казалось, пульсировала в такт моему сбившемуся дыханию.
Внезапно чары развеялись. Лодка вздрогнула и продолжила свой путь вниз по течению, скрываясь за густым поворотом, поросшим ивняком. Я оцепенел. Лишь через добрых десять минут, собрав свои снасти в трясущихся руках, я побрёл по узкой тропинке вдоль реки. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Тропа вилась сквозь заросли, скрывая от меня водную гладь, но я чувствовал, что за мной следят. Каждый шорох листвы казался мне чьим-то невидимым шагом. Когда я дошёл до поселковой пристани, то невольно огляделся — и замер от изумления. Лодка стояла у самого причала, привязанная к старому столбу, хотя я точно знал, что она должна была проплыть мимо. Кто успел причалить? Кто выскочил из неё, пока я продирался через кусты?
Метрах в двухстах от берега, на пыльной просёлочной дороге, я заметил сутулую фигуру человека в длинном, потрёпанном плаще, который нелепо смотрелся в такую жару. Он двигался от реки с неестественной для человека скоростью. Я сорвался с места, чувствуя, как гнев переплетается со страхом, и закричал ему в спину, требуя остановиться. Но незнакомец даже не шелохнулся. Он продолжал идти, не меняя ритма, а когда до него оставалось лишь несколько десятков шагов, он вдруг резко свернул за угол старой покосившейся бани. Я припустил бегом, ожидая увидеть его на другом конце короткой улочки, но за поворотом было пусто. Абсолютно пусто. Переулок упирался в высокий глухой забор, а за ним — лишь заброшенный пустырь, поросший полынью. Человек исчез, словно растворился в полуденном зное.
Навстречу мне выбежала ватага мальчишек, игравших неподалёку. Я, сбивчиво дыша, спросил, не видели ли они мужчину, но они лишь переглянулись, и в их глазах отразилось искреннее непонимание. Никого не было. Улица была пуста уже долгое время. Я чувствовал, как реальность вокруг меня начала трещать по швам, словно тонкий лёд весной. Вечером, снедаемый любопытством и неясной тревогой, я снова вернулся на причал. Лодки не было. Причал пустовал, лишь в воде отражался бледный, холодный лик луны. Местные старожилы, к которым я позже пытался обратиться с расспросами, лишь отводили глаза, крестились и бормотали что-то о «дурной воде» и «пустых гостях». С того дня я больше не хожу на эту реку. Я до сих пор иногда просыпаюсь ночью, слыша отчетливый, размеренный скрип вёсел по воде, и мне кажется, что та лодка с проклятым номером всё ещё дрейфует где-то там, в тумане, ожидая своего следующего пассажира, который однажды рискнёт спуститься к самому краю чёрной воды, чтобы заглянуть в глаза пустоте.