В 1979 году здесь жило 55 000 человек и работало шесть шахт. Сейчас 20 000 человек и ни одной шахты. Город построили зэки. Они же его и откапали
15 октября 1942 года от станции Инта отошёл первый эшелон с углём. На улице минус двадцать, за окном лесотундра. В вагонах уголь для фронта. На шахтах заключённые ГУЛАГа.
До этого момента никакого города не было. Была река Большая Инта, ненецкие стойбища по берегам и геолог Матафтин, который ещё в конце XIX века отправил образцы местного угля в академический музей в Петербурге. Уголь оценили. Взяли на заметку.
Ждать пришлось до войны. Фронту нужно было топливо, и Инту вскрыли по-быстрому, руками заключённых, в мороз, без нормального жилья. Город вырос из лагеря. Когда лагерь закрыли, город остался.
Минлаг: до 34 500 человек за решёткой
Интинский лагерь начался в 1940 году как база экспедиции по проектированию шахт. С началом войны темп резко вырос. Уголь нужен был немедленно, рабочих рук не хватало, завезли заключённых.
В 1948 году лагерь реорганизовали в Минеральный ИТЛ, Минлаг, Особый лагерь №1. Особый, то есть для политических. Сюда свозили «врагов народа», бывших военнопленных, людей с судимостями по 58-й статье.
Максимальная единовременная численность составляла 34 500 заключённых. Это больше, чем сейчас живёт в самой Инте. Среди узников: философ Лев Карсавин, Лина Прокофьева (жена композитора), дочь Карла Радека, литовские священники, польские офицеры.
Литовцев было особенно много, депортированных после присоединения Прибалтики к СССР. Они оставили после себя кладбище. Скульптуру на нём литовский священник отлил нелегально прямо в лагере, в 1950-е. Назвал «Dzimtenei», что переводится как «Родине». Она стоит там до сих пор.
Кладбище заключённых у посёлка Первый Горный затопило после 1956 года: грунтовые воды заполнили выработанные шахтные выработки, почва просела. Сколько там похоронено, точно не известно. По данным «Мемориала», несколько тысяч человек.
Кстати, забыл сказать. Парк отдыха в центре Инты стоит на месте острова, который использовался лагерным подразделением. Дети катаются на каруселях там, где сидели заключённые. Это знают все старожилы. Приезжие, как правило, нет.
Расцвет: 55 000 человек и шесть шахт
После 1957 года, когда лагерные подразделения официально закрыли, на шахты начали набирать вольнонаёмных. Северные надбавки, хорошая зарплата, жильё. Люди ехали. К 1979 году в Инте жило 55 000 человек. Шесть шахт работали круглосуточно.
Инта давала коксующийся уголь высокого качества. Печорский угольный бассейн был стратегическим для всей советской металлургии. Город строился под это: кинотеатр, больничный комплекс, хлебный и молочный заводы, дома культуры.
Горняки были элитой. День шахтёра был главным городским праздником. Профессия передавалась от отца к сыну. Инта была не просто промышленным городом, она была шахтёрской республикой внутри Коми.
Как всё закончилось
После распада СССР спрос на энергетический уголь рухнул. Шахты закрывались одна за другой: нерентабельно, дорого, далеко. К середине 2000-х из шести осталась одна, «Интинская».
В июле 2019 года закрыли и её. Официальных безработных сразу стало на 600 человек больше. Реально значительно больше: многие уже давно работали неофициально или перебивались случайными заработками.
Из 55 000 жителей 1979 года осталось около 20 000. Треть квартир в городе пустует. Некоторые многоэтажки законсервированы, отключены от тепла и воды, окна заколочены. Целые кварталы стоят тёмными.
Богатые полезными ископаемыми земли вокруг города зажаты в тисках национального парка «Югыд Ва», особо охраняемой территории. Новое производство открыть почти невозможно. Уехать стало единственным реальным выходом для большинства.
Как это выглядит сейчас
В посёлке Восточный, на улице Восточной, пятиэтажки стоят наполовину пустые. Верхние этажи заколочены, на нижних ещё горит свет. В одном доме кто-то недавно поставил новые пластиковые окна, этикетки даже не отклеили. Жизнь продолжается, просто всё меньше и тише.
В посёлке Южном, в семи километрах от центра, такая же картина. Шторки в некоторых квартирах задёрнуты с восьмидесятых. Хозяева ушли и не вернулись. Во дворах стоят «Волги» без движения, скоро пойдут на металлолом. Детская площадка есть, следов на снегу нет.
Автобус из города в посёлок Южный стоит 35 рублей. Едет туда человек пятнадцать. На конечной выходит один. Это и есть весь масштаб происходящего.
В посёлке работает пансионат для пожилых. Туда попадают те, кто уже не может уехать физически. Уроки пения, уютные комнаты, хороший ремонт. Но каждый, кто заходит, говорит одно и то же: страшно. Не дай бог никому.
Меня вот что поражает в таких городах. Люди не бросают их одномоментно. Они уходят по одному, по одной семье, год за годом. И в какой-то момент замечаешь, что вместо города остался его контур. Стены стоят, окна есть, адреса прежние, а людей нет.
Что осталось
Сам город живёт, но тихо. Школы работают, больница работает, магазины открыты. Есть горнолыжная трасса, краеведческий музей, библиотека. Красные урны по всему городу, говорят, мэр Николаев Григорий Иванович велел покрасить. Зимой, местные признают, смотрится.
Оставшиеся жители в большинстве своём никуда уезжать не собираются. Привыкли, прижились, другой жизни не знают. Некоторые говорят просто: «Участочек маломальский, квартирка небольшая и спокойно можно жить».
В посёлке Абезь, в тридцати километрах от города, работает мемориальный комплекс Минлага. Женщина-пенсионер на полставки сторожит кладбище. Экскурсовод оформлен на четверть ставки. За три летних месяца они успевают расчистить часть могил от кустарника. На большее денег нет.
Город построили, чтобы добывать уголь. Уголь кончился. Город остался без работы, без смысла, с третью пустых квартир и кладбищем заключённых в тридцати километрах. И с парком аттракционов на костях.
Как думаете: государство должно помогать таким городам выжить, или честнее признать, что они своё отработали и дать людям переехать?