Глеб ждал у подъезда.
Полтора года я не видела его на нашей лавке, а теперь он сидел там, расставив колени, в новой серой куртке, и смотрел, как мы с Тёмой возвращаемся из сада через двор. Неладное я почуяла ещё от арки. Глеб не приходит просто так, к нам он вообще больше не приходит, и если он явился в среду, в шестом часу вечера, значит, что-то уже случилось или вот-вот случится.
— Привет, — сказал он сыну и постарался улыбнуться. — Большой какой стал.
Тёма прижался к моей ноге и засопел в рукав. Ему шесть, и чужих он чует раньше меня, хотя Глеб ему вовсе не чужой. Глеб ему отец. Просто отец, которого он видит примерно как почтальона.
— Лен, поговорить надо, — Глеб поднялся с лавки. — Без него.
Я отвела Тёму к соседке на первый этаж.
— Заходи, заходи, золотой мой, — баба Зоя приняла его как родного. — Печенье как раз свежее.
— А Рыжик дома? — оживился сын.
— Где ж ему быть. Дрыхнет, лодырь рыжий.
Я шепнула, что вернусь минут через десять, и баба Зоя только отмахнулась: сиди сколько надо, тут ему хорошо. У неё печенье в синей жестянке и ленивый кот, на которого у Тёмы, слава богу, нет аллергии, проверено годами. Сама вернулась во двор и встала напротив бывшего мужа. Ветер таскал по асфальту первые жёлтые листья, под лавкой кис раздавленный кофейный стаканчик. Глеб одёрнул рукав куртки и заговорил тем ровным голосом, каким раньше обсуждал работу и деньги.
— Я забираю Тёму к себе. Поживёт у нас с Викой.
Слова дошли не сразу. Они были чужие, будто из плохого перевода.
— В каком смысле поживёт?
— В прямом. Переедет к нам насовсем. Так правильнее для всех.
— Правильнее для кого?
Он вздохнул, как вздыхают над чужой непонятливостью, и принялся раскладывать по полочкам. У них с Викой теперь двушка в новостройке, садик прямо через дорогу, Вика целыми днями дома и может заниматься ребёнком по-человечески. А что у меня. Сутки на смене, потом отсыпаюсь до обеда, ингалятор этот вечный, мальчик растёт сам по себе, как трава у дороги.
— Тёма не растёт сам по себе, — сказала я.
— У ребёнка должен быть режим, а не твой график. Вика и в кружки его водить будет, и на море свозит.
— На какое море? Ему нельзя резкий климат, у него астма.
— Вот видишь. Опять астма. Этим заниматься надо, а не баллончик в карман совать.
Я смотрела на знакомое лицо, которое полтора года назад собрало чемодан и уехало к женщине на десять лет моложе. Тогда он сказал, что устал и хочет наконец жить, а не существовать. Про сына сказал коротко: ребёнок при матери, у меня работа. И вот теперь этот же человек объяснял мне во дворе, что я расту своего сына неправильно.
— Ты его полтора года видел четыре раза, — сказала я. — Я не придумываю. Я считала.
— И это всё, на что ты способна? Считать?
— А алименты ты тоже считаешь? Те, что присылаешь раз в квартал, когда вспомнишь?
Он усмехнулся, спокойно и нехорошо, как человек, у которого на руках карты получше моих.
— Зря ты так, Лен. Я по-доброму пришёл, думал, договоримся как взрослые.
— Я сына не отдам.
— Отдашь, — он застегнул куртку до горла. — Суд отдаст его мне. Ты ему не мать, а нянька на полставки. Подумай пока, время есть.
И ушёл. Не оборачиваясь, ровным неторопливым шагом, через весь двор к чёрной машине у шлагбаума. А я осталась стоять возле лавки с раздавленным стаканчиком под ногой и долго не могла заставить себя сделать хоть шаг.
Нянька на полставки
Я и вправду медсестра, и вправду работаю сутки через двое.
В отделении я ставлю капельницы, развожу лекарства по часам, придерживаю за плечи чужих стариков, которым ночью делается страшно умирать. Домой возвращаюсь выжатая досуха и сплю до обеда, пока Тёма в саду. Всё это чистая правда, Глеб не соврал ни в едином слове. Он вообще редко врёт напрямую. Он умеет хуже: берёт настоящую правду и поворачивает её так, чтобы виноватой оказалась я.
Да, у меня смены. А кто бы нас кормил, сиди я дома, как его Вика?
Полтора года я тяну сына одна, и за это время у нас сложился свой порядок, незаметный со стороны, но прочный. Если я не в ночь, утром в сад его отвожу сама. Если в ночь, забирает баба Зоя, я ей за это немного доплачиваю и таскаю тяжёлые пакеты из магазина. По средам у Тёмы рисование в доме творчества, два квартала пешком, и я стараюсь не ставить на среду дежурства, хотя выходит не всегда. А когда не успеваю и снова прошу соседку, потом полночи грызу себя за то, что другие матери водят детей сами, а я перепоручаю.
Вот эта мысль во мне и живёт давно. Глеб её не выдумал. Он просто знал, куда нажать.
У Тёмы астма. Не тяжёлая, ровная, но осенью всегда становится хуже, и осень я встречаю с запасом ингаляторов в аптечке. Синий баллончик живёт у сына в кармане куртки, и каждое утро я проверяю заряд машинально, заодно с ключами и телефоном. Встряхнула, пшикнула разок в воздух, услышала знакомое шипение, всё, можно идти. За шесть лет это вошло в руки само собой. Я знаю, как он дышит во сне и на какой минуте мультика начинает тереть левый глаз, когда устал. Знаю, что от холодного молока он закашляется, а от кошки бабы Зои нет. И знаю наизусть, какими словами успокоить его, когда не хватает воздуха, чтобы он не пугался ещё сильнее.
Глеб не знает, какого цвета у сына ингалятор. Синий или красный. Я почти уверена, что не знает.
Но у Глеба двушка в новом доме, которую Вика обставила со вкусом, я видела фотографии у общих знакомых. У Глеба жена, которая всегда дома. У Глеба садик через дорогу и машина под окнами. А у меня съёмная однушка на окраине, ночные смены и тихий мальчик с синим баллончиком в кармане. И если смотреть со стороны, чужими равнодушными глазами, всё и впрямь складывается не в мою пользу.
Кому это выгодно
Вечером я уложила Тёму, села на кухне и просто сидела, глядя в тёмное окно.
Не ела, не включала телевизор. Перебирала разговор у подъезда слово за словом и никак не могла понять одного. Почему сейчас. Полтора года сын был ему не нужен, полтора года «ребёнок при матери», а тут вдруг квартира, садик, забота и горячее желание всё исправить. Что у них там стряслось, если Глебу срочно понадобился мальчик, которого он без фотографии не вспомнит в лицо?
И я позвонила маме. Мама живёт в другом городе, руками помочь не может, но голос у неё такой, что после него легче дышится.
— Может, совесть проснулась, — без особой веры сказала мама.
— У Глеба? Мам, ты его вообще помнишь?
— Помню. Тогда точно не совесть.
— Вот и я думаю.
Мы немного помолчали в трубку, слушая друг друга через сотни километров. А потом мама сказала то, о чём я и сама уже думала, только боялась произнести вслух.
— Лен, ты прикинь, кому это выгодно. Он же за просто так и пальцем не двинет, ты сама знаешь.
Я пообещала подумать, мы попрощались, и я легла. Но уснуть не вышло. Я лежала, слушала, как сын ровно дышит за стенкой, и ловила себя на том, что прикидываю, как буду выглядеть со стороны. Надо записать Тёму на бассейн, как другие. Надо наконец сменить эту однушку. Надо брать поменьше ночных. И только под утро до меня дошло, что я уже стою перед Глебом на цыпочках и оправдываюсь, хотя он всего лишь посидел на лавке и сказал десять слов.
Папа приходил в сад
Среда вышла на удивление хорошая.
Я не работала в ночь, отвела Тёму на рисование сама и, как другие мамы, дождалась его под дверью студии. Обратно мы шли через парк, и он на ходу рассказывал, что нарисовал наш дом и нас всех.
— И тебя, и меня, и бабу Зою с Рыжиком, — перечислял он.
— А папу?
— Папу не стал. Места на листе не хватило.
Я не стала допытываться. Просто держала тёплую ладошку в своей и думала, что вот она, моя настоящая жизнь, и никакому суду я её не отдам.
А вечером, когда мы чистили зубы, он спросил.
— Мам, а почему папа сказал, что я буду жить у них?
Я чуть не выронила его щётку в раковину.
— Когда папа такое сказал?
— В садике. Он приходил к калитке за мной. Сказал, у них будет собака и моя комната с машинками.
Вот, значит, как. Глеб приходил к садику и разговаривал с шестилетним ребёнком про собаку и комнату, через мою голову, загодя готовя почву. Внутри у меня всё похолодело, но я улыбнулась сыну в зеркало и сказала ровным, спокойным голосом, что никуда он не переедет, что живёт он со мной и будет жить со мной всегда.
— А собаку можно? — заволновался он.
— Заведём кота. Рыжего, как у бабы Зои.
Он засмеялся, и зубная паста брызнула на зеркало, и на одну минуту всё снова стало просто. Я уложила его, посидела рядом, пока он не уснул, и проверила ингалятор на тумбочке. Синий, полный, на своём месте. Я думала, у меня ещё есть время. Что суд, опека, какие-то бумаги остались где-то впереди, и я успею прийти в себя, найти юриста, разобраться, как защищаться.
Времени у меня не было совсем.
В дверь позвонили
В субботу выпал редкий выходной без смены.
С утра я затеяла большую стирку, через всю кухню повесила сушиться бельё, в раковине с пятницы ждала своего часа гора посуды. Тёма в пижаме смотрел мультики на полу, закашлялся разок, и я крикнула ему про ингалятор. Он сам, без напоминаний, достал из кармана курточки на вешалке синий баллончик, встряхнул, пшикнул и снова уставился в экран. Шесть лет, а уже всё умеет сам.
В дверь позвонили.
Я открыла, вытирая руки о халат. На площадке стояли две женщины, одна постарше, с тонкой папкой под мышкой, вторая помоложе, в очках.
— Здравствуйте. Елена Сергеевна? — Старшая сверилась с бумагой. — Мы из органов опеки и попечительства. Поступило заявление, что ребёнок живёт в ненадлежащих условиях. Нужно осмотреть квартиру и побеседовать. Разрешите войти?
И я отступила, пропуская их. Старшая обвела глазами прихожую, мокрое бельё поперёк кухни, гору посуды, и что-то пометила в папке.
— Вы одна воспитываете сына?
— Одна. Отец живёт отдельно.
— Работаете посменно?
— Медсестрой. Сутки через двое.
— А с ребёнком в это время кто?
— Соседка помогает. Я ей доплачиваю…
Я осеклась. Прозвучало так, будто я откупаюсь от сына, сдаю его, как чемодан в камеру хранения. Младшая что-то записывала, не поднимая глаз. А Тёма уже забыл про мультики и во все глаза глядел на чужих тётенек с папкой.
— А что это у мальчика в руке? — спросила старшая.
— Ингалятор. У него астма.
— Часто пользуется?
— Осенью часто.
Она кивнула и снова что-то записала. И вот тут я наконец поняла. Глеб не пугал меня во дворе. Он не давал мне время на раздумья. Каждое моё честное слово ложилось в эту тонкую папку против меня: и смены, и соседка, и больной ребёнок с баллончиком, и посуда в раковине.
Он уже всё сделал.
────────────────────────
Продолжение следует. Вторая часть выйдет 18 июня в 17:07: расскажу, что записала комиссия, чем закончилась проверка и зачем Глебу на самом деле понадобился сын. Подпишитесь, чтобы продолжение не потерялось в ленте.
Откроется, как только выйдет.