Вот уже который год я беру путёвку в Кисловодск. Всегда в августе, всегда одно и то же: нарзанные ванны через день, терренкур вверх по горе, вечерний парк «Цветник». Двадцать один день без телефонных звонков. В тот раз меня посадили за столик к незнакомой женщине.
Звали её Ксения. Немного за тридцать, сдержанная, светлый жакет, пейджер на поясе, в девяносто седьмом такой носили те, кого могли найти в любой момент.
Мы обедали молча. Потом она взяла стакан с нарзаном, гранёный, советский ещё, таких в санаторных столовых стояло по двадцать штук в ряд, и держала его обеими руками. Так держат горячий чай, когда уже не обжигает, но отпустить жалко. Я поймала себя на том, что держу так же. Оглянулась, за соседними столиками тоже. Кто двумя руками, кто тремя пальцами снизу. Никто не договаривался. Просто так пили нарзан в санаторных столовых, и было в этом что-то общее, негласное, своё на всех.
— Вы первый раз здесь? — спросила я.
— Первый. Дали на работе. Надо было ехать.
Ксения работала в коммерческом банке. Отдел расчётов, «звонят с утра и до ночи», объяснила без интонации, просто как факт. С Димой познакомились ещё студентами: он заочно на инженера-экономиста, она на финансиста. После диплома оба ушли в коммерцию.
Поженились в девяносто третьем. Квартиру снимали первые два года.
— Стёпа появился в апреле девяносто пятого, — сказала она. — В мае я уже вышла на работу.
Прозвучало буднично. Как сообщение о командировке.
Пока Ксения работала, Стёпой занималась Раиса Алексеевна, Димина мать, приехавшая из Екатеринбурга временно, потом оставшаяся. Правильная женщина: посуда мылась сразу после еды, суп варился к двенадцати, внука купали по расписанию. Она не упрекала, просто делала всё сама, отодвигалась в сторону когда приходила Ксения, и ждала.
— Чего ждала?
— Что я образумлюсь. Или что банк лопнет.
Дима заканчивал работу раньше Ксении. Брал больничный, когда у Стёпы была температура. Сидел в коридоре поликлиники с журналом в руках, ждал очереди вместе с другими отцами, которых тоже прислали вместо жён. Вечерами гулял со Стёпой во дворе.
— Ты вообще здесь? — спросил он как-то за ужином, когда пейджер пискнул в третий раз.
— Здесь, — ответила Ксения и встала переписывать расчёты.
Бумаги она возила домой в кожаной папке. Звонила с конторского телефона, межгород, по делу, до одиннадцати. Иногда позже. Надежда Ивановна, мать Ксении, мягкая городская женщина, звонила по воскресеньям и спрашивала «ну как вы». Ксения отвечала «нормально», и это была правда. Нормально: работа шла, деньги были, квартиру наконец купили.
Стёпе не было ещё двух, когда он назвал её тётей.
Ксения пришла домой раньше обычного, хотела сама отвести его гулять. Сын сидел с деревянными кубиками, увидел её, потянулся через ковёр.
— Тётя. Дай.
Она дала кубик. Раиса Алексеевна за стеной не шелохнулась.
Вечером Ксения спросила:
— Дим, он меня не узнаёт?
— Узнаёт, — сказал Дима. — Просто слово не выучил.
Произнёс ровно, без раздражения, как объясняют что-то само собой разумеющееся. Оттого и прозвучало.
За следующие полгода ничего особенного не случилось. К лету девяносто шестого Дима уложил Стёпины вещи и вещи Раисы Алексеевны и уехал к матери в Екатеринбург. На кухне остался детский стул, пластиковый, с отломанной нижней перекладиной. Ксения не выбросила: задвинула в угол к холодильнику.
Суд назначили на сентябрь. Контора выделила юриста, молодой, в круглых очках, говорил «в рамках текущего дела» и «при согласии сторон».
Накануне заседания Ксения приехала в юридическую контору подписать что-то предварительное. Юрист ждал на третьем этаже, а она задержалась у окна на лестнице. Внизу был небольшой двор: асфальт, лавочка, тополь у забора.
Дима и Стёпа были там.
Они гоняли шишку. Дима поддавал ногой, Стёпа семенил следом, неловко, заваливаясь на бок. Падал на асфальт. Поднимался. Дима смеялся. Стёпа смеялся тоже, заливисто, запрокидывая голову, так смеются в полтора года, когда смешное, всё подряд.
Ксения стояла у окна.
Дима поставил шишку прямо под ногу сыну. Стёпа ударил, шишка покатилась под лавочку. Оба пошли за ней. Смеясь.
Ксения постояла ещё немного. Потом поднялась к юристу.
— Алиментов не надо, — сказала она. — Буду содержать сама. Хочу видеться каждые выходные.
— Значит, мировое?
— Значит, мировое.
С тех пор так и жила. Стёпу забирала по пятницам, в кино, на рынок, иногда просто гуляли. В воскресенье вечером отвозила обратно.
Девяносто седьмой ещё держался, банк работал, деньги шли. До дефолта оставался год, но кто тогда знал.
— А с матерью говорили про это? — спросила я. — С Надеждой Ивановной.
— Говорила, — она помолчала. — Мама спросила одно: «Ты счастлива?» Я ответила: «Мне нормально». Она кивнула и больше не спрашивала.
Мы допили нарзан и пошли в парк. В «Цветнике» у фонтана в это время всегда народ, между обедом и вечерними процедурами люди сидят на лавочках, читают, смотрят на клумбы. Ксения купила у лоточника воды в стеклянной бутылке. Пила медленно.
Назавтра её путёвка кончалась.
Я не спросила, что было потом. Она не предложила. Мы простились у ворот парка, и она ушла к автобусу.
Каждый август, когда беру гранёный стакан с нарзаном в санаторной столовой, думаю про ту встречу. Что с Ксенией стало дальше, того разговора у нас не было.
Как поступили бы вы на месте Димы: ушли бы так же, тихо, без ссоры, просто потому что ребёнок не выучил слово «мама», или остались бы ещё? Я про это Ксению так и не спросила, не принято у попутчиков. Раз в несколько дней здесь выходит новая история из тех лет, когда коммерческий банк звучал как будущее, а пейджер означал: этот человек нужен. Если такие воспоминания вам близки, оставайтесь.