Штукатурка летела на пол, на одежду, в лицо. Мы ругались как кошка с собакой. А потом его пальцы коснулись моих, и я забыла, зачем вообще взяла этот шпатель.
Сожители по завещанию - ГЛАВА 5. СТЕНА, КОТОРУЮ МЫ НЕ ШТУКАТУРИЛИ
Четвертый день начался с объявления войны.
Не холодной. Не информационной. Настоящей. С мешками цемента и ведрами воды.
— Сегодня штукатурим, — сказал Максим с утра. Без «доброе утро». Без кофе.
— С чего вдруг?
— Константин звонил. Проверка через шесть дней. Нам нужна хотя бы одна готовая стена.
Я посмотрела на свои руки. Маленькие. Белые. Библиотечные.
— Я не умею штукатурить.
— Научишься.
— Кто будет учить?
— Я.
— Ты умеешь?
Максим усмехнулся и достал из коробки строительную мастерку — треугольную лопатку на длинной ручке. Крутанул её в руке, как нож ковбоя.
— В прошлой жизни я строил дома. Не только банкротился.
— Ты строил?
— Инвестировал в строительство. Иногда сам замешивал раствор. Для души.
Я фыркнула. Богатые забавы — месить грязь для души.
Но перечить не стала.
Замес первого бетона
Мы вытащили в спальню два ведра, мешок сухой смеси, дрель с насадкой-миксером и мешок мусора, который Максим оставил после сверления.
В спальне пахло пылью, цементом и его парфюмом. Странное сочетание.
— Надевай перчатки, — он кинул мне синие резиновые.
Я надела. Они были большими. Болтались на пальцах.
— Ты помешиваешь, я засыпаю. Поняла?
— Поняла.
Он насыпал смесь в ведро. Поднялось облако белой пыли. Я закашлялась.
— Не дыши, — посоветовал он.
— Чем?
— Ртом. Закрой глаза.
Я закрыла.
— Теперь включай миксер.
Я включила. Дрель взревела, ведро запрыгало, раствор полетел во все стороны — на меня, на Максима, на стены, на потолок.
— Твою мать! — заорал он. — Держи ровнее!
— Я держу!
— Ты держишь как обезьяна гранату!
Я выключила дрель. Тишина оглушила.
В комнате стояла белая мгла. Мы оба были в цементной пыли с ног до головы.
Максим посмотрел на себя. Потом на меня.
И засмеялся.
Не издевательски. Не свысока. А по-настоящему — громко, заливисто, до слез.
— Ты как привидение, Ежова.
— Ты как памятник сам себе.
— Давай заново.
— Давай.
Я вспомнила, как в детстве лепила куличики в песочнице. Мама смеялась: «Вся в песке, Светка. Вся в деле». Сейчас было то же самое. Только песок назывался цемент, а куличики — стеной, которая нас разлучит или соединит.
Я не знала, что именно.
Спор о слоях
Со второго раза получилось лучше.
Максим регулировал скорость миксера, я держала ведро коленями. Раствор получился густым, как сметана.
— Идеально, — сказал он, проверив консистенцию пальцем. — Теперь наносим.
Он взял мастерку, зачерпнул раствор и швырнул на стену. Мокрый ком прилип с противным чмоканьем.
— Ух ты, — вырвалось у меня.
— Нравится?
— Выглядит... мощно.
— Штукатурка не терпит нежности. Её надо бросать. Как мужчин.
— И как женщин, — парировала я.
Он усмехнулся и протянул мне мастерку.
— Теперь ты.
Я взяла инструмент. Пальцы не слушались. Инструмент казался тяжелым и чужим.
Зачерпнула раствор. Швырнула.
Мимо.
Комок шлепнулся на пол, разбрызгав цемент по моим кедам.
— Сильнее, — сказал Максим.
— Я стараюсь.
— Не старайся. Делай. Размахнись.
Я размахнулась. Швырнула. На этот раз раствор попал в стену. Неровно. Криво. Но попал.
— Есть, — выдохнула я.
— Есть, — повторил он.
Мы стояли вдвоем перед стеной, покрытой мокрыми неровными пятнами. И улыбались как дураки.
Касание
Через час мы поняли, что штукатурить вдвоем одну стену — это как танцевать вальс в телефонной будке.
— Ты мне мешаешь, — сказал Максим.
— Ты мне тоже.
— Отойди влево.
— Я левша.
— И что?
— Мне удобнее справа.
— Ежова, здесь нет справа и слева. Здесь есть стена. На которую надо бросить раствор.
— Тогда брось сам.
— Я бросаю. Ты разравниваешь. Разделим обязанности.
— Договорились.
Он швырял. Я разравнивала.
Раствор ложился неровно, но мастерка в моей руке постепенно переставала дрожать. Я водила ею по стене снизу вверх, снизу вверх, как утюгом.
— Хорошо, — сказал он. — Лучше.
— Я быстро учусь.
— Ты упрямая. Это разное.
В какой-то момент он протянул руку, чтобы поправить мою мастерку.
И его пальцы накрыли мои.
Я замерла.
Рука у него была горячей. Шершавой от цемента. Сильной. Она лежала на моей, и я чувствовала каждую линию, каждый сантиметр.
— Не так, — сказал он тихо. — Веди под углом.
Он двигал моей рукой. Медленно. Аккуратно. Раствор ровным слоем ложился на стену.
А я не дышала.
Потому что его грудь почти касалась моей спины. Потому что я чувствовала его дыхание на своей макушке. Потому что мир перестал существовать за пределами этой спальни.
— Теперь сама, — он убрал руку.
Я выдохнула. Шумно. С облегчением и разочарованием одновременно.
Шпатель в полете
Через десять минут напряжение вернулось.
Максим критиковал каждый мой слой. Слишком тонкий. Слишком толстый. Кривой. С пузырями.
— Ты вообще не стараешься, — бросил он.
— Стараюсь!
— Плохо стараешься.
— Знаешь что, Брилев, — я выпрямилась и повернулась к нему. — Если ты такой мастер, штукатурь сам. А я пойду читать книгу.
— Трус.
— Что?
— Трус. Не умеешь принимать критику.
— Я умею принимать критику. Но не от тебя.
— Почему?
— Потому что ты — человек, который разрушил жизнь моей тети.
Он побледнел.
— Я не разрушал.
— Ты сделал ей больно. И я не забыла.
— Ежова…
— Не называй меня так.
Я разозлилась. По-настоящему. Взяла шпатель, который лежал на подоконнике, и швырнула в него.
Не думая. Не целясь. Просто от злости.
Максим даже не моргнул.
Поймал.
Шпатель застыл в его руке — рукояткой вверх, лезвием вниз.
— Ты совсем с ума сошла? — спросил он ледяным голосом.
— Возможно.
— Это оружие.
— Это шпатель.
— Им можно убить.
— Но я не убила.
Он смотрел на меня. Долго. Темно. В глазах мелькнуло что-то опасное.
Потом положил шпатель на стол.
— Больше никогда не бросай в меня предметы.
— Договорились, — соврала я.
На самом деле я хотела бросить в него еще что-нибудь. Книгу. Кружку. Себя. Чтобы он поймал. Чтобы снова дотронулся.
Это безумие. Я понимала. Но ничего не могла с собой поделать.
Визит проверяющего
Через час приехал Константин.
Без звонка. Без предупреждения. Просто открыл дверь своим ключом и вошел.
— Вы тут живы? — спросил с порога.
Мы стояли в спальне оба перепачканные, злые и молчаливые.
— Живы, — ответил Максим. — Но на грани.
— Я вижу. Стена?
— Почти готова.
Константин подошел, провел пальцем по штукатурке. Снял крошечный кусочек. Понюхал. Посмотрел на свет.
— Слой неровный.
— Мы новички, — сказала я.
— Я вижу. Но условия соблюдены. Ремонт начат. Внесение залога засчитано.
Он достал блокнот, что-то написал.
— Первая проверка пройдена. Следующая — через месяц. Желаю не поубивать друг друга до моего приезда.
— Спасибо за оптимизм, — буркнул Максим.
Константин улыбнулся — впервые за всё время — и вышел.
Щелкнул замок.
Тишина.
Ужин без войны
Мы сидели на кухне. Я на стуле. Максим на подоконнике.
Перед нами стояла тарелка с макаронами. Я сварила. Он разогрел соус из банки. Ужин не предполагал кулинарных изысков.
— Вкусно, — сказал он.
— Врешь.
— Немного.
Я усмехнулась.
— Сегодня была... тяжелая стена.
— Все стены тяжелые, когда их штукатурят вдвоем.
— Почему?
— Потому что стена не выбирает. А люди выбирают. И постоянно ошибаются.
Я посмотрела на него.
— Ты когда-нибудь выбирал правильно?
— Нет, — ответил честно. — Поэтому я здесь.
Он спрыгнул с подоконника и взял мою тарелку.
— Иди отдыхай. Я помою.
— Моя очередь.
— Сегодня без очередей. Ты молодец. Справилась. Заслужила отдых.
Я хотела возразить. Но не стала.
Встала, пошла в свою комнату.
У двери обернулась.
— Спокойной ночи, Брилев.
— Спокойной ночи, Ежова.
Я закрыла дверь. Прислонилась спиной к косяку.
Сердце колотилось где-то в горле.
Он назвал меня молодцом. Сказал, что я справилась.
И я поверила.
Чёрт бы побрал эту стену. И эти руки. И этот вечер, когда война превращается в перемирие.
За стенкой зашумела вода. Он мыл посуду и напевал что-то тихое.
Я закрыла глаза. Представила, как его пальцы сжимают губку. Как вода стекает по запястьям. Как он улыбается — своей опасной улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени.
«Нет, — сказала я себе. — Никаких коленей. Никаких улыбок. Стена почти готова. Скоро приедет Константин, поставит галочку, и мы разбежимся в разные стороны».
Врёшь, Ежова. Никуда ты не разбежишься
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...