Наверное, нужно снова обратиться к Варе. Мы вновь встретимся с ней уже после войны, для нас многое в её жизни останется, что называется, «за кадром», и в частности – окончательный разрыв с Козыревым.
Из рассказов Евгения Родиону Мефодьевичу мы узнаем, что она приехала на родину «ещё в войну», очевидно, демобилизовавшись после ранения, и, видимо, сразу же начала работать в геологической партии.
Сюда, в Унчанск, к ней приезжал и Козырев. Конечно, Евгений не может понять мотивов её поведения, он так и будет рассказывать: «Шесть дней её ждал из экспедиции, а на седьмой она приехала, посидели они на бульваре на лавочке час — он и отбыл. С таком. Зашёл попрощаться — лицо, веришь ли, чёрное. Словно обгорел». Конечно, ему просто не дано понять, почему Варвара пренебрегла такой перспективой («Вот разлетелся; надо сказать, красивый, представительный дядечка. Перед ней — на полусогнутых. Главный энергетик сейчас где-то, орденских планок побольше, чем у тебя. Лауреат, в гостинице тут снял себе апартаменты — квартиру из трёх комнат. Машина его обслуживала специальная»). Ему, живущему ради своей выгоды, конечно, не понять причин Вариного поведения…
Что ещё узнаём мы? Евгений будет жаловаться на похищенные у него Варей гардины («реквизнул, честно признаюсь, в логове врага»): «Пошили себе и ещё своим товаркам пальто. А когда я вспылил и сказал, что эти гардины мои, она знаешь что ответила? Она ответила, что это "репарации". Как тебе это нравится?» Конечно, не только мне вспомнится здесь Скарлетт (наверное, Герман всё же был знаком с не изданным ещё в ту пору у нас романом), но ведь, в отличие от американской героини, Варвара ничего не делает только для себя («себе и ещё своим товаркам»).
Мы будем от души смеяться рассказу Евгения о покрашенных ногах: «Так она с подружкой… вот они и надумали: достали где-то несмываемую немецкую краску и этой краской разрисовали ноги — сзади швы чулочные, а по всем ногам вроде бы такая сеточка. Натурально получилось, никак не отличишь, что ноги голые. Целое воскресенье работали. Ну а после, когда чулки нормальные появились, не смыть» (кстати, о подобном слышала от мамы, чья молодость пришлась на первые послевоенные годы). И мы видим, что прошедшая через войну, через кровь, через боль Варвара осталась прежней лихой девчонкой, не желающей мириться с несправедливостью и трудностями.
Но поймём мы, конечно, и другое: что её любовь к Володе не уйдёт никогда. В какой-то момент она отчаянно выкрикнет: «Я хочу с ним есть, спать, просыпаться, хочу его кормить, рожать от него детей — много. Я не знаю, я ничего толком не понимаю, но ведь пишут же, есть же на земле счастье».
И видим мы, что в этой любви нет ни грана эгоизма. «Он всегда был для неё всем, был больше, чем она сама, её личность совершенно растворялась в нём, а разве можно обижаться на самого себя? Разве не бесконечно глупо важничать перед самой собой? И разве он не знает, что она его любила, любит и будет любить всегда, разве она не говорила ему об этом?» Удивительна сцена из финала второго тома, когда она пытается придумать, «как, где увидеть так, чтобы он её не заметил, чтобы не раздражился, не огорчился». Ей это нужно, чтобы «не оскорбить его чувство порядочности по отношению к семье, жене и ребёнку…» Она не считает, что «увидеть его тайно от него самого — унизительно для её чувства собственного достоинства, не такова была её любовь, чтобы измерять обиды, чтобы размышлять о самолюбии, о чувстве собственного достоинства».
И ей – может быть, единственной! - дано увидеть не инвалида (ведь даже её отец при встрече с Володей в первую очередь подумает: «Как изранили мне доктора, сволочи! Ещё ведь и руки искалечили хирургу, попробуй теперь — поработай!»), а «сильного и здорового человека, немного в своё время пострадавшего на фронте», «делателя и созидателя».
И прозвучат её слова вечной любви: «Милый мой, — плача и уже не вытирая слёз, тихо и радостно сказала Варвара. — Милый мой, милый, единственный, дорогой мой человек!»
И вроде бы ей удастся действовать согласно своему решению: «Он — чужой мне, — говорила она себе самой, — он чужой человек, отдельный, его внутренний мир, его нравственная жизнь, его семья теперь отделены от меня. Я не смогу быть ему дружком, подругой, товарищем, я не выдержу и часа такой пытки, и потому мне нельзя себя обманывать и пытаться как бы вновь познакомиться с ним». Но судьба всё время будет подталкивать её к Володе и готовить этот самый «третий раз».
И встреча состоится – очень неожиданно, когда подвыпивший шофёр машины, в которой ехала Варя, врежется в машину Штуба.
Этот эпизод великолепен. Во-первых, он ещё раз покажет человеческую сущность Вари: только что она всячески поносила «проклятого Яковца», вовремя не приехавшего за ней, но, вдруг поняв, что пострадавшие именно её принимают за водителя («Экая дура-баба! А если бы насмерть убила? Надо же уметь так вмазать»), «поняла, что здесь в её силах хотя бы спасти негодяя от тюрьмы. В расстрел она не верила, но в тюрьму его вполне могли засадить, а если он ей передал руль — ну, права отберут на срок». И берёт вину на себя: «Он мне руля не давал! Я сама силой села за баранку. Он мне подчинённый, он моё приказание не мог не выполнить! Мы — из экспедиции, из геологической…»
Её нисколько не смущает по-настоящему непорядочное поведение шофёра: в ответ на её внушение, что нужно говорить, он заявляет: «Как бы не вы, так известно, ничего не было бы, катил бы себе в Каменку, посвистывал. Нет, забери меня, — передразнил он Варвару, — ровно в семь жду. Вот — дождались!» Но, что бы ни говорил «негодяй и к тому же болван», она стоит на своём.
И во-вторых, это происшествие даёт ей возможность ещё раз увидеть Володю. Она упрекает сама себя («дрожала от волнения и от своей низости, двуличия, от того, что нашла в себе силы воспользоваться таким случаем, чтобы всё-таки его увидеть. Несмотря ни на что, вопреки всему»), но всё же говорит Штубу: «Нынче сюда приехал отличный доктор, травматолог, хирург, некто Устименко. Он тут рядом живёт, за углом. Я из аптеки позвоню, и он придёт». И Герман великолепно откомментирует её чувства: «Но она уже не могла отказаться от своей идеи. И не потому, что хотела увидеть Володю, это была неправда, в этом она только себя заподозрила, как всегда подозревала себя в дурном. Просто уж так сложилась её жизнь, что в мгновение ужаса за человека в ней, в душе её всегда неотступно жила мысль, что существует один, самый умный, самый надёжный, самый умелый и находчивый, который, конечно, спасёт. Этим единственным был Устименко» (кстати, думаю, что «подозревать себя в дурном» могут только хорошие люди).
И этот «самый умный, самый надёжный, самый умелый и находчивый», конечно же, придёт. Она услышит его голос, «совершенно не изменившийся с тех лет, но только чуть более властный, чуть военный, приказывающий:
— Разойтись! Я — врач!»
Ей захочется убежать, исчезнуть («Они не должны были, не могли сейчас увидеться. Во-первых, она старуха. Во-вторых, она жалкая. В-третьих, Женька скажет пошлость. В-четвертых, тут народ. Нет, это невозможно»). Но встреча будет.
Мы знаем много красивых строк о любви, о встречах, их, начиная со знаменитого «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!», постоянно повторяют. Но я ни разу не встречала цитирования этого фрагмента, а ведь он прекрасен! И когда он подойдёт – «и свет вдруг погас, тень от него упала на её лицо, на её вконец измученные глаза, и они распахнулись навстречу ему». И, казалось бы, совсем ничего не значащий диалог: «Здравствуй, — сказал Устименко. — Ты зачем же людей давишь?» — «Здравствуй, — ответила она, забыв про старуху и про всё остальное. — Я нечаянно, Володя, людей давлю» (а он, разумеется, заметит: «Вруша несчастная! Разве же это ты была за рулём?») И самое важное: «И загадала, холодея от страха: если он поцелует её сейчас, после стольких лет этой муки, то когда-нибудь она на нём женится. Именно такими словами она и загадала — с "женится". И он поцеловал. Поцеловал своими твердыми, жёсткими, нетерпеливыми губами, но бережно и нежно, именно так, как и должен был поцеловать после стольких лет несчастий».
После его слов, что «всё проходит», после просьбы «Только ты меня не избегай, это же дико — нам друг друга избегать» (и сама эта просьба покажет, что Володя понимает всё, что она чувствует) она решит: «Теперь поздно. Теперь окончательно поздно. Теперь всё!»
И, несмотря на все просьбы Устименко, она будет его избегать, всё время страшно переживая из-за него, из-за его умения наживать неприятности…
Но, тем не менее, «проницательному читателю» станет ясно, что «третий раз» случился, что каждый шаг приближает героев друг к другу.
Если статья понравилась , голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Путеводитель по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь