Галина узнала от соседки, что к мужу приходит женщина. Она не закричала и не заплакала. Она начала наблюдать. И то, что она увидела, оказалось страшнее измены.
Галина возвращалась с работы одним и тем же маршрутом: автобус до «Речной», потом пешком через двор, мимо аптеки, мимо ларька с шаурмой, мимо лавочки, на которой в любую погоду сидела Зоя Павловна из двенадцатой квартиры. Лавочка стояла так, что с неё просматривался весь подъезд и оба выхода из двора. Зоя Павловна знала всё про всех. Галина обычно проходила мимо, бросая короткое «здравствуйте», и поднималась на пятый этаж, где пахло варёной картошкой и Лёшиным одеколоном.
В тот вечер Зоя Павловна не поздоровалась первой. Она смотрела так, как смотрят на человека, которому собираются сказать что-то неприятное, но ещё не решились.
- Галь, подожди.
Галина остановилась. Сумка с продуктами оттягивала правое плечо, и она перехватила её левой рукой.
- Я не лезу в чужие дела. Ты знаешь.
- Знаю, Зоя Павловна.
- Но тут такое дело. К твоему Алексею женщина ходит. Каждый вторник и четверг. Приходит около двух, уходит до пяти. Я не хотела говорить, но уже третий месяц.
Галина стояла и слушала. Ветер трепал полу пальто. Пакет с продуктами зашуршал, потому что она сжала ручки чуть крепче.
- Спасибо, Зоя Павловна.
Она зашла в подъезд. Поднялась по лестнице. Не на лифте, хотя обычно ездила. Пять этажей, ступенька за ступенькой. На третьем этаже остановилась и постояла. Не думала ни о чём конкретном. Просто стояла, пока дыхание не выровнялось.
Лёша сидел на кухне. Ноутбук открыт, на экране что-то рабочее, таблицы, цифры. Он работал удалённо уже полтора года, после того как его отдел в логистической компании перевели на дистант. Галина знала этот его вид: футболка с вытянутым воротом, очки чуть сползли на нос, чашка с остывшим чаем рядом с клавиатурой.
- Привет. Купила курицу, будешь?
- Давай. Устал как собака.
Она поставила пакет на стол. Достала курицу, лук, морковь. Руки делали привычное: нож, доска, масло на сковородку. А голова работала отдельно.
Третий месяц. Вторник и четверг. С двух до пяти.
Галина резала лук, и глаза слезились, но это был лук, только лук. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони и продолжила.
Лёша закрыл ноутбук и потянулся.
- Как на работе?
- Нормально. Отчёт сдала, Маргарита Семёновна опять придиралась к формулировкам.
- Она всегда придирается.
- Да.
Они поужинали в тишине. Не в плохой тишине, в привычной. Они вместе двенадцать лет, и тишина давно стала частью быта, как обои в коридоре или скрип третьей половицы в спальне.
Галина вымыла посуду. Протёрла стол. Села на табуретку и посмотрела в окно. Во дворе Зоя Павловна всё ещё сидела на лавочке, хотя уже стемнело. Фонарь освещал её синюю куртку.
Каждый вторник и четверг.
Завтра среда.
Она не стала проверять его телефон. Не стала гуглить «как узнать, изменяет ли муж». Не стала звонить сестре. Вместо этого Галина легла спать, повернулась к стене и пролежала с открытыми глазами примерно час, пока дыхание Лёши рядом не стало ровным и глубоким.
Потолок в спальне был неровный. Она знала каждую трещину. Одна шла от угла к люстре, разветвляясь ближе к центру, как река на карте. Другая, тонкая, появилась прошлой зимой после того, как соседи сверху залили ванную.
Галина лежала и считала трещины. Не слёзы. Трещины.
Утром всё было как обычно. Кофе, бутерброд, Лёшино «пока» из кухни, когда она уже надевала сапоги в прихожей. Она вышла. Автобус. Работа. Таблицы, звонки, обед в столовой с Ниной из бухгалтерии.
Нина ела салат и рассказывала про свою свекровь, которая приехала из Саратова и третью неделю жила у них в однушке.
- Я её не выгоню, она же мать его. Но она переставляет мои кастрюли, Галь. Мои кастрюли. В моей кухне.
- Угу.
- Ты чего? Не слушаешь?
- Слушаю. Кастрюли.
- Тебе плохо?
Галина посмотрела на Нину. У той были круглые серёжки-кольца и родинка на левой щеке, чуть ниже глаза. Нина умела замечать.
- Нет. Просто не выспалась.
- А. Ладно.
Нина не стала допытываться. За это Галина была ей благодарна.
В четверг Галина отпросилась с работы. Маргарите Семёновне сказала, что нужно к врачу. Та поджала губы, посмотрела на часы и кивнула. Галина вышла из офиса в час двадцать. До дома сорок минут, если без пробок.
Она не поехала домой.
Вместо этого села на лавочку во дворе, ту самую, Зои Павловны. Самой Зои Павловны не было, и это было хорошо. Галина достала телефон, сделала вид, что читает, и стала ждать.
Без десяти два к подъезду подошла женщина. Лет пятидесяти пяти, может, чуть старше. Невысокая, ростом примерно метр пятьдесят восемь. Тёмное пальто, шарф горчичного цвета, сумка через плечо, средних размеров, из кожзама. Волосы седые, собраны в пучок. Походка не быстрая, но уверенная. Она знала, куда идёт.
Женщина набрала код домофона. Не звонила в квартиру. Набрала код.
Галина сидела и смотрела, как дверь подъезда закрылась за ней. Пальцы сжали телефон так, что побелели костяшки.
Код домофона. Она знала код.
Это было хуже, чем если бы она позвонила. Звонок означал бы, что Лёша впускает. Код означал, что у неё есть доступ. Что это не случайность, не разовый визит, а система.
Галина просидела на лавочке до четырёх сорока. Женщина вышла в четыре тридцать семь. Она достала из сумки пачку сигарет, закурила прямо у подъезда, стоя в трёх метрах от Галины. Дым пах резко, терпко. Не ментоловые. Крепкие.
Женщина докурила, бросила окурок в урну и ушла. Не оглянулась ни разу.
Галина поднялась. Колени затекли от долгого сидения, и она чуть покачнулась. Потом пошла к подъезду.
Лёша был в ванной. Она слышала шум воды. На кухне стояли две чашки. Одна его, с отбитым краем, из которой он пил всегда. Вторая, белая с синими цветами, гостевая. Галина держала её в руках. Чашка была тёплой. На дне осталась коричневая каёмка от чая.
Она поставила чашку на место. В шкаф. На верхнюю полку.
Вода в ванной выключилась. Лёша вышел в полотенце, увидел её и чуть вздрогнул.
- О. Ты рано.
- Отпустили.
- Понятно.
Он прошёл мимо неё в спальню. От него пахло мылом и ещё чем-то. Духами. Сладковатыми, тяжёлыми, не её. Галина таких не носила никогда.
Она стояла в коридоре и слышала, как он одевается за закрытой дверью. Шуршание ткани. Щелчок ремня. Обычные звуки, которые она слышала тысячу раз.
Только теперь они звучали иначе.
- Галь, ты чего там стоишь?
- Иду.
Она зашла на кухню. Открыла холодильник. Закрыла. Снова открыла. Достала масло и яйца. Стала делать омлет, хотя есть не хотела.
Лёша пришёл на кухню, сел на своё место.
- Ты чего мрачная?
- Голова болит.
- Выпей таблетку.
- Выпью.
Он потянулся к ноутбуку. Она смотрела на его руки. Длинные пальцы, ногти коротко стрижены, шрам на правом указательном пальце от ножа, давняя история, ещё до свадьбы. Эти руки она знала наизусть. Но сейчас они казались чужими.
В пятницу Галина работала как обычно. Но внутри что-то тикало, как часы с неровным ходом. Она ловила себя на том, что перечитывает одну и ту же строчку в отчёте по три раза и не понимает ни слова.
Нина позвала на обед. Галина отказалась. Села за своим столом, достала контейнер с рисом и котлетой, ела механически, не чувствуя вкуса.
Кто эта женщина. Пятьдесят пять лет. Седые волосы. Курит крепкие. Знает код домофона. Приходит регулярно.
Любовница? В пятьдесят пять?
Галина отодвинула контейнер. Нет. Что-то не складывалось. Любовницу не приглашают дважды в неделю по расписанию, как уборщицу. Любовница не уходит ровно в одно и то же время. Любовница не курит у подъезда, не прячась, не оглядываясь.
Или складывалось. Галина не знала. В этом и была проблема.
После работы она зашла в аптеку, купила витамины, которые не собиралась пить, и простояла три минуты у полки с тестами на беременность, глядя в пустоту. Провизор за стойкой смотрела на неё с лёгким беспокойством.
- Вам помочь?
- Нет. Спасибо.
Во дворе Зоя Павловна сидела на лавочке. Увидела Галину и чуть подалась вперёд.
- Ну что?
Галина остановилась.
- Что «ну что», Зоя Павловна?
- Видела?
- Видела.
- И чего?
- Ничего.
Зоя Павловна посмотрела на неё долго, внимательно, поверх очков.
- Ты, Галь, странная. Я бы на твоём месте уже скандал устроила.
- Я не вы.
Она зашла в подъезд. На этот раз поехала на лифте. В лифте пахло мокрой шерстью и чьими-то сигаретами. Она закрыла глаза и стояла так до пятого этажа.
Выходные прошли нормально. В субботу ездили в «Ашан», набрали продуктов на неделю. Лёша толкал тележку и спрашивал, нужен ли им новый чайник, старый барахлит. Галина сказала, что пока сойдёт.
В воскресенье он смотрел футбол, она гладила бельё. Утюг шипел, когда попадал на влажное пятно. За окном моросил дождь, и двор был пустой. Даже Зои Павловны не было.
Галина гладила Лёшину рубашку и думала о женщине с горчичным шарфом. Она пыталась представить, как та сидит в их кухне, на табуретке, где сидит сама Галина. Пьёт из гостевой чашки. Разговаривает с Лёшей.
О чём они разговаривают?
Утюг остановился на манжете. Галина заметила, что слишком долго держит его на одном месте, и быстро подняла. На ткани осталось чуть желтоватое пятно. Она потёрла его пальцем. Не исчезло.
- Лёш.
- А?
- Ничего.
Он не оторвал глаз от экрана. Кто-то забил гол, трибуны орали.
Во вторник Галина снова отпросилась. На этот раз сказала Маргарите Семёновне, что у неё течёт кран и ждёт сантехника. Та скривилась, но не возражала.
Галина приехала домой к половине первого. Зашла тихо, сняла сапоги в прихожей. Из кухни доносился звук. Не голоса. Звук.
Стук. Равномерный, деревянный.
Она прошла по коридору. Дверь на кухню была приоткрыта.
Лёша сидел за столом. Перед ним лежала доска, а на ней, деревянная фигурка. Маленькая, сантиметров десять. Что-то вроде птицы. Он держал в руке маленький нож, похожий на скальпель, и аккуратно снимал стружку с крыла.
Галина стояла в коридоре и смотрела.
Он вырезал. Из дерева. Аккуратно, сосредоточенно, высунув язык от усердия, как делал всегда, когда чем-то увлекался. На подоконнике стояли ещё три фигурки: кошка, рыба и что-то похожее на домик.
Он никогда этим не занимался. За все двенадцать лет. Ни разу.
Она чуть двинулась, и половица скрипнула. Лёша поднял голову.
- Ты... Ты чего дома?
Он быстро накрыл фигурку ладонью, как ребёнок, которого застали за чем-то тайным. Но было поздно.
- Что это?
- Ничего. Так, ерунда.
- Лёш.
Он сидел и молчал. Щёки покраснели. Краснел он пятнами, от шеи вверх, она знала эту его особенность.
- Это... я учусь. Резьба по дереву. Занимаюсь уже три месяца.
Три месяца. Каждый вторник и четверг.
- Кто тебя учит?
Он смотрел в стол.
- Тамара Ивановна. Она мастер, у неё мастерская на Кирова, но ко мне ездит сюда, потому что я... Ну, мне неудобно туда.
- Почему неудобно?
- Потому что там люди. Группа. А я не хотел, чтобы кто-то знал.
- Почему?
Он поднял на неё глаза. И в этих глазах, серых, чуть прищуренных, с морщинками в углах, было что-то, чего она не видела давно. Не вина. Не страх.
Стыд.
- Потому что мне сорок один год, Галь. И я вырезаю птичек из липы. Это смешно.
Галина села на табуретку напротив. Между ними лежала доска с птицей и горка тонкой стружки. Стружка пахла свежим деревом, липой, мягким тёплым запахом.
- Почему ты мне не сказал?
- Я хотел сначала научиться нормально. Чтобы показать тебе и это было бы... не стыдно.
Он говорил тихо. Не поднимая глаз. Крутил нож в пальцах.
- Я полгода хотел начать. Смотрел видео. Потом нашёл Тамару Ивановну. Она берёт тысячу за занятие, из наших с тобой денег, я знаю, что должен был сказать.
- Тысячу?
- Да.
- Восемь тысяч в месяц.
- Да.
Галина посмотрела на птицу. Крыло было неровным, одна сторона толще другой. Хвост обломан и подклеен. Но что-то в фигурке было настоящее. Не умелое, а живое.
- Покажи остальные.
Он посмотрел на неё с осторожностью.
- Ты серьёзно?
- Покажи.
Он встал и снял с подоконника кошку. Она была лучше птицы. Гладкая, с аккуратно вырезанными ушами и хвостом, который загибался вправо. Рыба была грубоватая, видно, что ранняя работа. Домик оказался не домиком, а скворечником.
- Это для балкона, хотел повесить, когда доделаю.
Он поставил фигурки в ряд на столе. Они стояли неровно, чуть кособоко, как дети на школьной линейке.
Галина взяла кошку. Провела пальцем по спинке. Дерево было тёплым и гладким.
- Она похожа на Мурку.
- Я по Мурке и делал. По фотографии. Помнишь, ты снимала её на подоконнике, когда она спала?
- Помню.
Мурка умерла два года назад. Старая, восемнадцать лет, тихо, во сне. Галина плакала тогда три дня. Лёша не плакал, но неделю не мог заснуть и ходил ночью по квартире.
- Лёш.
- Что?
- Ты мог просто сказать.
Он молчал.
- Я бы не стала смеяться.
- Я знаю. Но это не про тебя. Это я сам с собой не мог. Мне сорок один, я сижу дома, таблицы делаю, а хочу вырезать из дерева. Как пенсионер. Как дед.
- Твой дед резал?
- Да. Дед Валера. У него весь сарай был в фигурках. Медведи, лошади. Мне шесть было, я сидел рядом на чурбачке и смотрел. Он давал мне стружку, и я её нюхал. Она так пахла.
Он замолчал. Пальцы легли на стол, рядом со стружкой. Длинные, с короткими ногтями, со шрамом на указательном.
- Когда он умер, фигурки раздали. Мне ничего не досталось, мне было десять, кому нужно мнение десятилетнего. А потом я вырос и забыл. И вот сидел как-то вечером, ты на работе была, и вдруг вспомнил запах стружки. Прямо физически вспомнил. И не смог перестать думать.
Галина сидела и слушала. И что-то странное происходило у неё внутри. Не облегчение. Не радость. Что-то сложнее.
Три дня она думала, что муж ей изменяет. Три дня носила это в себе, как камень в кармане куртки. Не плакала, не кричала, не разговаривала. Просто носила. И вот камень оказался не камнем, а деревянной фигуркой с неровным крылом.
Но легче не стало. И она не сразу поняла почему.
- Лёш, ты три месяца мне врал.
- Я не врал.
- Ты скрывал. Это то же самое.
- Нет.
- Да.
Они смотрели друг на друга через стол, на котором стояли кособокие фигурки и лежала стружка. И Галина видела, как он сжимает челюсть, как напрягается жилка у виска.
- Я не врал тебе. Я не мог себе сказать, что мне это нужно. Понимаешь? Взрослый мужик, удалёнка, логистика, а ему нужны деревянные птички. Я чувствовал себя идиотом.
- А я чувствовала себя дурой. Которой соседка рассказывает, что к мужу ходит женщина.
Пауза.
- Зоя Павловна?
- Зоя Павловна.
- Чёрт.
Он откинулся на стуле. Провёл рукой по лицу.
- Что она сказала?
- Что к тебе ходит женщина. Каждый вторник и четверг. С двух до пяти. Три месяца.
Он посмотрел в потолок.
- Галь. Прости.
- За что именно?
- За то, что ты три дня думала чёрт знает что.
- Четыре.
- Четыре.
Тишина. За окном каркнула ворона. На столе остывал чай в его чашке с отбитым краем.
Галина встала, подошла к окну. Внизу, во дворе, Зоя Павловна заняла свой пост. Синяя куртка, платок. Она смотрела на подъезд, как часовой.
- Ты знаешь, что самое дурацкое?
- Что?
- Я не плакала. Ни разу. Я думала, что ты мне изменяешь, и не плакала. Я не знаю, что это говорит обо мне.
Лёша встал и подошёл к ней. Она чувствовала его рядом, тепло, запах мыла, и теперь, зная правду, она могла вычленить из этих запахов ещё один: дерево. Липу.
- Может, это говорит, что ты сильная.
- Или что мне всё равно.
Он не ответил. И это молчание было правильным, потому что они оба знали, что ей не всё равно. Если бы было всё равно, она не сидела бы на лавочке два часа в октябрьский холод, считая минуты.
- Покажи мне, как ты это делаешь.
- Что?
- Вырезаешь. Покажи.
Он посмотрел на неё. Долго. Как будто проверял, серьёзно или нет.
- Ладно.
Они сели за стол. Он взял новый брусок, маленький, размером с мыльницу, и начал показывать. Нож входил в дерево легко, почти без усилия. Стружка закручивалась и падала на стол.
- Сначала убираешь лишнее. Потом ищешь форму. Она уже внутри, надо просто снять то, что мешает.
Галина смотрела на его руки. Те же руки, что раскладывали логистические маршруты в таблицах. Те же пальцы. Но здесь они двигались иначе. Мягче, увереннее.
- Тамара Ивановна говорит, что у меня рука хорошая. Чувствую материал.
- Она прямо так говорит?
- Ну, она говорит: «Лёшенька, у тебя пальцы умные, не порть их об клавиатуру». Ей шестьдесят два, она всех называет по-домашнему.
Галина представила эту Тамару Ивановну. Седые волосы, горчичный шарф, крепкие сигареты. Женщина, которая ездит к сорокаоднолетнему мужику домой, чтобы учить его вырезать птичек из липы. За тысячу рублей в час.
- Она хорошая?
- Она настоящая. У неё на выставке в Суздале работы были. Медведь, полтора метра, из цельного дуба. Я фотографию видел.
Он оживился. Говорил быстрее, чем обычно, и глаза блестели. Галина вдруг поняла, что давно его таким не видела. Может, год. Может, два. С тех пор, как его перевели на удалёнку и он стал проводить дни в одной комнате, в одной футболке, перед одним экраном.
Вечером она лежала в кровати и смотрела в потолок. Трещины были на месте. Река от угла к люстре. Тонкая линия от зимнего залития.
Лёша лежал рядом. Не спал.
- Галь.
- Что?
- Ты правда не плакала?
- Правда.
- Совсем?
- Совсем.
Он повернулся к ней. В темноте она видела только контур его лица.
- Это меня пугает больше, чем если бы ты плакала.
Она промолчала. Потому что он был прав. И это пугало её саму.
Потому что четыре дня назад, когда Зоя Павловна сказала ей про женщину, внутри не щёлкнуло то, что должно щёлкнуть. Не было ревности, жгучей, мгновенной, как ожог. Было другое. Холодное, тяжёлое, медленное. Как вода, которая поднимается по стенкам ванны, когда заткнута пробка.
Она не плакала не потому, что была сильной.
Она не плакала, потому что где-то внутри, на уровне, куда она давно не заглядывала, что-то притупилось. Не чувства к Лёше. Чувства к себе. Способность реагировать резко, горячо, живо. Она разучилась.
Двенадцать лет. Работа, дом, работа, дом. Таблицы, отчёты, Маргарита Семёновна, автобус, аптека, ларёк, подъезд, пятый этаж. Курица, лук, морковь. Утюг. Половица.
Когда она в последний раз плакала? По Мурке, два года назад. А до этого? Она не помнила.
Когда в последний раз смеялась так, чтобы согнуться пополам? Не помнила тоже.
Лёша нашёл своих птичек. А она что нашла?
В среду Галина пришла с работы в обычное время. Зоя Павловна сидела на лавочке.
- Галь, ну что, разобралась?
- Разобралась, Зоя Павловна.
- И что?
- Это учительница. Он учится резьбе по дереву.
Зоя Павловна моргнула. Поправила очки.
- Резьбе?
- По дереву.
- Мужик? Твой? Резьба?
Галина кивнула.
- Ну и дела. А я-то думала...
- Я тоже думала.
Зоя Павловна покачала головой. Достала из кармана семечки и принялась лузгать, обдумывая новость.
- А чего прятал-то?
- Стеснялся.
- Фу ты, господи. Мужики.
Галина улыбнулась. Первый раз за неделю. Улыбка вышла маленькой, неуверенной, как первый шаг после долгой болезни.
Дома она поставила чайник и села за стол. На подоконнике стояли фигурки. Лёша их не убрал. Кошка, рыба, скворечник, птица.
Она достала телефон и набрала номер.
- Нин, привет.
- О, привет. Что случилось?
- Ничего. Слушай, ты когда-нибудь хотела чему-нибудь научиться? Ну, такому, не для работы?
Пауза на том конце.
- В смысле?
- Ну, рисовать, или лепить, или танцевать, или... не знаю. Что-то руками.
- Галь, ты нормально себя чувствуешь?
- Да. Просто спрашиваю.
- Ну... Я в детстве на гитаре играла. Мама отдала, потом забрала, сказала, не женское дело. Иногда жалею.
- Может, возьмёшь пару уроков?
- Ты серьёзно? Мне тридцать восемь, Галь.
- Моему мужу сорок один. Он вырезает птичек из липы.
Длинная пауза.
- Что?
- Потом расскажу. Подумай про гитару.
Она положила телефон и посмотрела в окно. Двор. Лавочка. Фонарь. Всё то же самое, что каждый вечер.
Но что-то сдвинулось. Не на уровне событий. На уровне воздуха в комнате.
Лёша пришёл из душа, сел рядом.
- Ты кому звонила?
- Нине.
- Про кастрюли свекрови?
- Нет. Про гитару.
Он посмотрел на неё с тем выражением, которое означало «я не понимаю, но мне интересно». Она давно не видела этого выражения.
- Расскажешь?
- Потом.
В четверг Тамара Ивановна пришла как обычно, без десяти два. Набрала код. Поднялась на пятый этаж. Но в этот раз в прихожей стояла не одна пара тапочек, а две.
Галина открыла дверь.
- Здравствуйте. Я Галина, жена Алексея.
Тамара Ивановна посмотрела на неё спокойно, без суеты. Глаза тёмные, внимательные. Руки крепкие, с мозолями на ладонях, рабочие руки.
- Здравствуй, Галина. Он мне про тебя говорил.
- Правда?
- Говорил, что ты обязательно всё узнаешь. И что ты не из тех, кто кричит.
Галина посторонилась, пропуская её в квартиру.
- Чай будете?
- Буду. Покрепче, если можно.
Они сели на кухне втроём. Тамара Ивановна достала из сумки свёрток и развернула: набор резцов, аккуратно уложенных в холщовый чехол. Лёша смотрел на них, как ребёнок на подарок.
- Сегодня начнём рельеф. Плоскую резьбу ты освоил, пора усложнять.
- А можно мне посмотреть?
Лёша и Тамара Ивановна повернулись к ней одновременно.
- Посмотреть? Или попробовать?
Галина подумала секунду. Посмотрела на свои руки. Обычные руки, не рабочие, не мозолистые. Руки, которые каждый день стучат по клавиатуре и режут лук.
- Попробовать.
Тамара Ивановна кивнула. Без удивления, без лишних слов. Просто протянула маленький нож и брусок.
- Держи вот так. Не давишь, а ведёшь. Как будто гладишь.
Галина взяла нож. Он лёг в ладонь непривычно, но плотно. Провела первую линию по бруску. Стружка закрутилась и упала на стол.
Липа. Тёплая, мягкая, пахнущая чем-то забытым.
Она не знала, чем именно. Может, детством. Может, тем вечером, когда они с Лёшей гуляли по парку, и она подобрала с земли кусок коры, и держала его в руке всю дорогу, просто потому что он был тёплым.
- У тебя пальцы спокойные, это хорошо. Кто нервничает, тот ломает.
Галина посмотрела на Лёшу. Он улыбался. Не широко. Краем рта, так, как улыбался, когда ему было хорошо по-настоящему, а не по привычке.
Тамара Ивановна ушла в половине пятого. Выкурила свою сигарету у подъезда. Зоя Павловна наблюдала с лавочки, но на этот раз промолчала.
Галина стояла на кухне и смотрела на брусок. В нём появилась выемка, неуклюжая, кривоватая, ни на что не похожая.
- Ты чего улыбаешься?
- Я улыбаюсь?
- Уже пять минут.
Она не заметила. Потрогала своё лицо, как будто проверяя. Действительно. Мышцы были расслаблены, уголки губ приподняты. Когда она в последний раз улыбалась пять минут подряд, не помня об этом?
Она положила брусок на подоконник рядом с Лёшиными фигурками. Он стоял косо, маленький, корявый, рядом с кошкой, рыбой, скворечником и птицей.
- Похоже на детский сад, а не на мастерскую.
- Все мастерские начинаются с детского сада.
Он обнял её сзади. Она чувствовала его подбородок на своём плече и тепло его рук на своих локтях. За окном темнело. Фонарь зажёгся. Зоя Павловна наконец ушла домой.
Вечером Галина достала из шкафа гостевую чашку с синими цветами. Вымыла. Поставила на полку пониже, к своей и Лёшиной.
Три чашки в ряд. Одна с отбитым краем, вторая белая с цветами, третья зелёная, её.
Она закрыла шкаф.
Потом села за стол, открыла ноутбук и набрала в поисковике: «курсы керамики Москва вечернее». Потом стёрла. Набрала: «курсы рисования для взрослых». Стёрла снова. Набрала: «что делать если тебе тридцать шесть и ты ничего не умеешь руками».
Результатов было много. Она закрыла ноутбук.
За стенкой Лёша смотрел что-то на телефоне. Она слышала тихий звук видео. Наверняка мастер-класс по резьбе.
Галина подошла к подоконнику и взяла свой брусок. Повертела в руках. Провела пальцем по выемке, которую сделала сегодня. Грубая, неровная. Первая.
Она поставила его обратно.
Не плакала. Не смеялась. Просто стояла и чувствовала под пальцами тепло дерева, которое ещё не успело остыть.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: