Кира Евгеньевна продала дачу в конце октября, а Тимур позвонил на следующее утро, впервые с весны прошлого года.
До этого она сама набрала его в свой день рождения, он взял не сразу, говорил торопливо, и Кира Евгеньевна потом жалела, что вообще звонила. Лучше бы не слышать этого бодрого «мам, ну с днюхой, я перезвоню вечером». Разумеется, он не перезвонил.
Ей было за шестьдесят, и выглядела она на свои годы, долговязая, с жесткими волосами, срезанными ровно по подбородок, будто сама стригла, приложив линейку. На шее всегда платок. На даче она проводила каждые выходные, а летом жила там неделями: латала крышу, подвязывала смородину, таскала воду из колодца.
Колено давно ныло, особенно по утрам, она спускалась с крыльца боком, цеплялась за перила и морщилась так, что соседи отводили глаза.
Тимур уехал в Ржев давно, яблоня у забора успела дать три урожая без него. Обещал приезжать, помогать, звонить каждую неделю. Первые месяцы звонил через раз, потом через два, а потом вообще замолчал.
Разве что на праздники звонил, и то, если вспомнит. А дачу Кира тянула одна.
***
Телефон зазвонил, когда она складывала договор в папку, аккуратно, по сгибу, как привыкла складывать все важное. На экране высветилось «Тимур».
– Мам, привет! – живо затараторил он. – Слушай, мне тут Славка написал, что у нас на даче какие-то люди ходили, все мерили. Что там?
Кира Евгеньевна отметила это «у нас».
– Продала я дачу, Тимур.
Пауза была долгой. Кира Евгеньевна даже подумала, что связь оборвалась.
– Как продала?! – вскрикнул сын. – Мам, ты серьезно? Это же наша дача! Там дед строил, там я вырос! Ты хоть со мной посоветовалась?
Женщина прижала трубку плотнее к уху. Посоветовалась… Как будто он когда-нибудь спрашивал: а как там дача? Как там крыша после зимы? Как там мать, которая по весне красит забор одна, потому что нанять мастера не на что, а сын далеко и занят?
– Ты вырос, – согласилась Кира Евгеньевна, – а потом уехал. Забор кто чинил? Крышу кто латал? Водосток провис, я его палкой подпирала. Палкой, Тима. А теплицу из старых рам я сама собирала, колено потом неделю не гнулось.
Он заговорил быстрее, так он делал, когда хотел перехватить инициативу в разговоре, увести в сторону, замять:
– Мам, ну почему ты не сказала? Я бы помог, приехал бы, мы бы разобрались...
– Я говорила. Просила помочь с теплицей, помнишь? Ты обещал и не приехал.
Тимур засопел в трубку и стал объяснять про работу, про Жанну, про ремонт, про то, что «физически не мог». Кира Евгеньевна слушала и смотрела на экран телефона, на список входящих. Последний звонок от Тимура стоял далеко внизу, после десятка звонков от аптеки, поликлиники, мастера по стиральным машинам.
Она тогда звонила сама, хотела услышать хотя бы дежурное «с днем рождения».
– Ладно, – наконец выдохнул Тимур. – Я приеду, поговорим нормально. Это серьезный вопрос, мам, тут по телефону не решишь.
Кира Евгеньевна положила трубку, села на табурет и некоторое время сидела неподвижно. Горло перехватило, она сглотнула раз, другой, но плакать не стала, разучилась, наверное.
Потом посмотрела на коробку из-под обуви, стоявшую на подоконнике, – в ней лежали пакетики с семенами, подписанные ее рукой: «огурцы-корнишоны», «укроп грибовский», «астры смесь». Каждый пакетик аккуратно свернут, перетянут резинкой. Она перебирала их каждую осень и откладывала на следующий сезон. Следующего сезона больше не будет.
А потом подумала: за все это время он ни разу не поинтересовался, как у нее колено. Ни разу, зато про дачу – сразу.
Он приедет не разговаривать, приедет разбираться с деньгами.
***
Тимур приехал через две недели – и не один. Жанна вышла из машины первой, одернула юбку и привычным движением поправила волнистые волосы за ухо. Узкая в плечах, аккуратная, с тем выражением лица, которое бывает у людей, заранее уверенных в своей правоте.
Тимур шел за ней, тонкокостный, в вязаном жилете поверх рубашки, и Кира Евгеньевна отметила, как это глупо смотрится. Жилет как у профессора, а руки, большие, грубые, отцовские, торчат из рукавов.
Рыжеватый ежик на голове чуть отрос и топорщился с одного бока. Он выглядел старше, чем Кира Евгеньевна его помнила, и совсем чужим.
– Кира Евгеньевна, здравствуйте! – Жанна обняла свекровь так, будто между ними не было долгих месяцев молчания.
От нее пахло чем-то сладким и навязчивым.
– Мы так по вам соскучились!
Жанна умела разговаривать. Она села за стол, отказалась от супа, попросила просто воды и мягко, без нажима, завела разговор про дачу. Все у нее выходило гладко и правильно. И то, что дача «семейная», и то, что Тимур там «провел лучшие годы детства», и всякое другое.
– Мы же не чужие, – добавила Жанна. – У нормальных людей такие вещи обсуждают заранее. Вместе.
Кира Евгеньевна слушала и вспоминала, как прошлой зимой у нее прорвало трубу на кухне, и она полдня ждала слесаря. Тимуру не звонила, знала: бесполезно.
– Жанна, ты сколько раз на той даче была? – поинтересовалась Кира Евгеньевна.
– При чем тут это...
– При том. Ни разу. А я – каждую субботу. С больным коленом. По грязи. А ты мне сейчас про семью рассказываешь.
Жанна покраснела и посмотрела на Тимура. Тот стиснул большие руки в замок и процедил:
– Мам, давай без эмоций. Сколько ты получила за дачу?
Кира Евгеньевна проигнорировала его вопрос. Встала, подлила себе кипятку из чайника и посмотрела в окно. Во дворе сосед Виталий возился у машины, менял колесо. Вечером он зайдет к ней за пустыми банками.
Тимур и Жанна уехали, не добившись ничего. В дверях Жанна бросила:
– Подумайте, Кира Евгеньевна. Мы ведь не просто так приехали.
Тимур буркнул что-то вроде «я перезвоню».
А вечером зашел Виталий, молчаливый, забрал банки и уже на пороге обернулся.
– У меня двое. Тоже не ездят на дачу. Только за деньгами ко мне и приезжают.
Кира Евгеньевна закрыла за ним дверь и долго стояла в коридоре.
– Зачем я вообще объясняюсь перед ними? – подумала она.
***
Тимур перезвонил уже после Нового года. Голос был другой, деловой, сухой, без «мамочки» и «ну ты пойми». Жанна, видимо, подготовила его как следует.
– Мам, я серьезно. Нам на первый взнос не хватает, мы квартиру берем в ипотеку. Ты же понимаешь, что дача – это не только твое. Там и мои воспоминания, и дедовы стены. Я не прошу все, но хотя бы половину. Это было бы справедливо.
Кира Евгеньевна молчала и смотрела на свои руки, на пальцы, набухшие от работы, на ноготь на большом пальце, расслоившийся после того, как она последний раз таскала старые рамы от теплицы. «Справедливо»...
Он произнес это слово так, будто оно что-то значило.
– Приезжай, – позвала Кира Евгеньевна. – Поговорим. Только один приезжай, хорошо?
Он согласился и приехал. Сел за стол, сложил большие руки перед собой и заговорил, как по бумажке. Про то, что они с Жанной копят уже давно, что первый взнос – это серьезная сумма, что «мы тоже семья, мам, Жанна тоже семья».
Кира поставила перед ним тарелку с котлетами и картошкой, он взял вилку. Ел и говорил одновременно. Кира заметила это и подумала, что раньше он так не делал.
– Мне нужна половина, – повторил Тимур и отодвинул тарелку. – Это справедливо, мам. Ты же мать. У нормальных людей мать помогает.
«У нормальных людей…» Жаннино словечко, не Тимура.
Она молчала. Тимур нервничал, то и дело потирал ладони о штанины.
– Папа бы так не поступил, – вдруг бросил он, и на кухне стало оглушительно тихо.
Папа… Папа, который ушел, когда Тимур еще в школу не ходил. Который не заплатил ни копейки алиментов. Который исчез, как и не было его, а Кира Евгеньевна потом работала в две смены не один год, чтобы Тимур ходил в нормальную школу и ел не одну гречку.
Она встала. Тимур дернулся, будто ожидал крика, но Кира Евгеньевна не кричала. Она пошла к комоду, выдвинула верхний ящик и достала прозрачную папку на кнопке.
– Вот, – начала она. – Это операция на колено. Платная. Квоту ждать не знаю сколько, а я ходить не могу. Вот договор и чек, все оплачено.
Она положила бумагу на стол. Тимур посмотрел, но не взял.
– А это путевка. Первый раз в жизни я поеду на юг, когда восстановлюсь после операции. Первый раз за всю жизнь, Тима. Я моря не видела давно. Вот чек.
Вторая бумага легла рядом.
– А остаток лежит в надежном месте. Когда время придет, я скажу, где именно. Чтобы когда меня не будет, ты не ломал голову, на что меня провожать.
Тимур угрюмо молчал.
– Денег нет, Тима. Я их потратила. Впервые за всю жизнь потратила на себя.
Он резко встал.
– Ты серьезно, мам? Ты все потратила? Все?!
– Все. Кроме небольшого остатка, – подтвердила Кира Евгеньевна.
Тимур подарил матери долгий, пристальный взгляд и, не говоря ни слова, пошел в прихожую. Вскоре он ушел.
***
Весной сошел рано, и грязь на дорогах подсохла еще до майских. Кира Евгеньевна ходила без палки, колено после операции почти не беспокоило, только на погоду иногда тянуло. На холодильнике висела распечатанная фотография. Кира Евгеньевна на набережной, в платке на шее, щурится от солнца. Загорелая, незнакомая себе самой.
Тимур не звонил. Жанна, по слухам, рассказывала подругам, что свекровь «эгоистка, каких поискать, все на себя спустила, а сыну – ничего». Квартиру они так и не купили.
Коробка из-под обуви с семенами стояла пустая. Кира Евгеньевна отдала пакетики соседке, все равно сажать больше некуда.
Телефон молчал, но Кира Евгеньевна ни о чем не жалела.