Меня зовут Вероника, мне девятнадцать лет. И сколько я себя помню, я всегда была в своей семье человеком второго сорта. Причина до идиотизма банальна и противна: мой отец, Игорь, до дрожи в коленях хотел сына. Наследника, блин. А родилась я. Когда мама привезла меня из роддома, вместо радости дома был траур. Отец закатил дикий скандал и поставил моей матери, Ольге, ультиматум: либо она в самое ближайшее время рожает ему пацана, либо он собирает вещи и сваливает, оставляя её одну с грудным ребёнком на руках. Мама у меня из тех женщин, которые до ужаса боятся остаться без мужика, её любовь к отцу всегда была какой-то слепой, рабской и абсолютно больной. Она так сильно испугалась его угроз, что отвращение отца ко мне появилось и в ней автоматически — просто как отражение отцовского недовольства. Если любимый муж недоволен девчонкой, значит, и ей эта девчонка не нужна.
План по спасению брака они выполнили быстро. Буквально через год мама родила Игната. Всё, цель достигнута, у отца появился долгожданный сын, у мамы — гарантия, что муж никуда не уйдёт. А я? А я просто перестала существовать для них. Знаете, это такое странное ощущение, когда ты живёшь в одной квартире с людьми, но ты для них как прозрачный стул или тумбочка. На тебя не кричат каждый день, тебя не бьют, но тебя просто не замечают. Всё внимание, все лучшие куски, все новые игрушки и шмотки — всё было для Игната. Игнат чихнул — вокруг него бегают с сиропами. Я лежу с температурой под тридцать девять — мне швыряют на кровать таблетку парацетамола и говорят не шуметь, потому что Игнатик спит.
В какой-то момент моё присутствие в их идеальном мире сыночка-корзиночки стало их утомлять. Меня начали постоянно сплавлять к бабушке в деревню. Сначала на выходные, потом на всё лето, а когда мне нужно было переходить в четвёртый класс, родители просто привезли меня туда, выгрузили пару сумок с моими вещами и сказали, что теперь я буду учиться в местной сельской школе. Никаких объяснений, никаких сантиментов. Они меня просто вычеркнули из своей жизни. За все те годы, что я жила у бабушки, родители приехали дай бог пару раз на пару часов.
На мой школьный выпускной они даже не соизволили явиться. Мама позвонила за день до этого и сказала, что у Игната соревнования по футболу и они не могут разорваться. Я стояла на линейке в платье, которое мы с бабушкой сшили сами, смотрела на других родителей с цветами и внутри меня всё просто клокотало от обиды. Но я улыбалась, потому что рядом со мной стояла моя бабуля — единственный человек, который по-настоящему меня любил.
После школы я собиралась поступать в университет. Я училась как проклятая, сдала экзамены лучше всех в нашей школе и проходила на бюджет сразу в несколько хороших вузов в областном центре. Но тут случилось несчастье — бабушка сильно заболела. Ей нужен был постоянный уход, она угасала на глазах. Я посмотрела на свои документы, посмотрела на бабулю, которая отдала мне всю свою любовь, и поняла, что не смогу её бросить. Я отказалась от поступления. Родителям было абсолютно плевать на это решение, они даже не поинтересовались, почему их дочь остаётся в деревне вместо учёбы.
Вскоре бабушка умерла. Это был самый страшный и чёрный день в моей жизни. Я осталась совсем одна в этом доме, оглушённая горем. Но настоящий ад начался чуть позже, когда нотариус огласил завещание. Оказалось, что бабушка оставила всё своё имущество — этот самый сельский дом (хоть и деревенский, но крепкий, чистый и ухоженный), огромный участок земли вокруг него и все свои небольшие сбережения — лично мне. И никому больше. Ни своей дочери Ольге, ни любимому внуку Игнату. Только мне.
И вот тут начался цирк. Мои драгоценные родители, о существовании которых я уже начала забывать, приперлись в деревню на поминки на девятый день. Они приехали не для того, чтобы поддержать меня или почтить память бабушки. Нет, они приехали за добычей.
Прямо за поминальным столом, когда ещё не все соседи разошлись, отец шумно отодвинул стул, уставился на меня своими маленькими злыми глазами и заявил, что завещание — это полная чушь. Он начал орать, что бабушка на старости лет выжила из ума, раз отписала недвижимость малолетней девчонке, которая палец о палец не ударила в этой жизни. Мама тут же поддакивала ему, причитая, что это несправедливо, что у них куча финансовых проблем, а я, эгоистка, раз собираюсь единолично владеть целым домом. Они кричали так, что у меня заложило уши. Отец стучал кулаком по столу, требуя, чтобы я немедленно поехала к нотариусу и переписала долю на них или хотя бы на моего младшего брата Игната, которому, видите ли, скоро нужно будет покупать отдельное жильё в городе. Меня трясло от этой дикой несправедливости, слёзы душили, я не могла вымолвить ни слова от накатившей ярости и беспомощности.
И тут в дом зашла баба Люба, наша соседка и самая близкая подруга бабушки. Это боевая старуха, которая знала меня с самого детства. Она видела, как меня привезли сюда маленькой забитой девочкой, как родители бросили меня на бабушку как ненужный балласт, как годами не присылали ни копейки на моё содержание. Баба Люба встала между мной и моими родителями, упёрла руки в бока и выдала им такую тираду, от которой у отца аж лицо пошло пятнами. Она высказала им всё: и про то, как они променяли дочь на сыночка, и про то, как ни разу не приехали помочь больной матери, и про то, какие они стервятники, раз устраивают такое шоу на поминках. Она буквально вытолкала их из дома взашей, пообещав вызвать местную полицию, если они не уберутся из деревни прямо сейчас. Родители уехали, громко хлопая дверями машины и поливая нас проклятиями, так ничего от меня и не добившись.
Прошло немного времени. Баба Люба настоятельно советовала мне продавать дом. Она говорила, что мне девятнадцать, мне нужно ехать в город, учиться, строить свою жизнь, а не чахнуть на огороде, где всё будет напоминать о потере. Я долго сомневалась. Мне было безумно тяжело расставаться с местом, где я выросла, где каждый уголок был пропитан воспоминаниями о бабушкиных пирогах, её тёплых руках и тихом голосе. Но я понимала, что баба Люба права. Я выставила дом и участок на продажу. Покупатели нашлись довольно быстро — место было хорошее, земля плодородная. Когда сделка совершилась и у меня на руках оказалась солидная сумма денег, я почувствовала себя взрослой и независимой.
Но тут мне позвонила мама. Её голос был таким приторно-сладким, что меня чуть не стошнило прямо в телефонную трубку. Она начала ворковать, расспрашивать про моё здоровье, про планы на учёбу. И как бы между прочим предложила: «Вероничка, доченька, ты же собираешься в город поступать? Зачем тебе тратить огромные деньги на съём жилья, на этих чужих людей, на обшарпанные углы? Переезжай к нам! У нас сейчас как раз комната свободна, ведь Игнат съехал». Конечно они уже были в курсе о продаже дома и участка.
Я удивилась и спросила, а где, собственно, Игнат, который раньше занимал лучшую комнату. И мама, вздыхая и всхлипывая, рассказала мне «трагическую» историю. Оказалось, что из-за их безграничной, слепой любви Игнат вырос абсолютно оборзевшим, неконтролируемым парнем. Он привык, что ему всё дозволено, что любое его скотское поведение, любые долги, приводы в полицию и пьянки родители всегда покрывали и прощали. Он считал себя королём мира, которому все обязаны.
В какой-то момент его закидоны дошли до крайности, и у отца просто лопнуло терпение. После очередного крупного скандала Игорь просто выставил любимого сыночка за дверь, чтобы тот наконец одумался, пожил самостоятельно и посмотрел, как тяжело выживать в реальном мире без родительского кошелька. Мама, конечно, устраивала истерики, была против, но отец настоял на своём. Они надеялись, что Игнат приползёт обратно через пару дней с повинной головой. Но не тут-то было. Наш царевич решил показать свою гордость и передал через знакомых, что вернётся домой только в одном случае — если родители лично приедут к нему и извинятся перед ним на коленях. Для моего отца, чьё эго размером с Юпитер, это было уже слишком. Его личная гордость никогда бы не позволила ему встать на колени перед провинившимся малолеткой.
И тут их внимание очень вовремя переключилось на меня. Конечно, не от большой любви или внезапно проснувшейся совести. Им просто позарез нужны были мои деньги от продажи бабушкиного наследства. Но тогда, признаюсь честно, я этого не понимала. Мне, девятнадцатилетней дуре, показалось, что это логичный шаг — пожить у них во время учёбы, сэкономить на аренде. А самое главное — меня подкупило их поведение. Родители обхаживали меня так, как не обхаживали никогда в жизни. Мама готовила мои любимые блюда, отец спрашивал, как дела, и даже пару раз улыбнулся мне при встрече. Мне казалось — о боже, какая же я была наивная! — что они наконец-то осознали, как сильно были виноваты передо мной все эти годы. Я думала, что они раскаялись, что они пытаются загладить свою вину и вернуть дочь. Моё сердце, которое всю жизнь голодало по родительскому теплу, просто растаяло.
Радость длилась примерно неделю. Ровно через семь дней идиллия начала постепенно давать трещину. Сначала мама за ужином, как бы между прочим, тяжело вздохнула и начала жаловаться на жизнь. Потом отец подключился, хмуро ковыряя вилкой в тарелке. Они стали рассказывать, какие у них огромные проблемы с долгами, что на них висят дикие задолженности перед банками, судебные приставы уже шлют письма с угрозами арестовать счета и описать имущество, исполнительные производства растут как грибы после дождя. Они сидели такие несчастные, такие бедные, и смотрели на меня глазами побитых собак.
И я, ослепленная этой фальшивой, лживой заботой, которой меня окружали последнюю неделю, тут же заглотила наживку. Мне стало их так жалко! Я подумала: ну мы же теперь семья, они так стараются для меня, я должна помочь. Я сразу же предложила им взять часть денег с продажи дома, чтобы покрыть эти долги.
Надо было видеть, как мгновенно активизировались мои родители. У мамы тут же высохли слёзы, а у отца загорелись глаза. Они прямо на следующий день побежали со мной в банк. Я своими руками отдала им триста тысяч рублей. Триста тысяч, Карл! И знаете, на что пошли эти деньги? Это был долг за кредит, который они когда-то брали, чтобы обеспечить Игнатика самым топовым игровым компьютером и последней моделью смартфона, когда он ещё учился в школе. То есть я, грубо говоря, оплатила игрушки своего зажравшегося братца, из-за которого меня в своё время выкинули в деревню.
Родители были на седьмом небе от счастья. Они снова начали меня обхаживать, заглядывать в глаза, называть «нашей спасительницей». Но оставалось ещё два долга на гораздо большие суммы. И я, видя их радость и греясь в лучах этого суррогатного счастья, была настолько морально раздавлена их мнимой добротой, что была готова отдать вообще все свои сбережения, которые отложила на оплату учёбы и жизнь в городе. Я уже планировала, как мы пойдём закрывать остальные кредиты.
И тут на горизонте снова нарисовался наш великий наследник.
Игнат каким-то образом узнал, что я теперь живу в квартире родителей, что меня там холят и лелеют, и что я раздаю направо и налево деньги, которые получила от бабушки. В его маленьком эгоистичном мозге вспыхнула такая дикая зависть и ревность, что он мгновенно забыл про свои требования об извинениях на коленях. Как это так? Его, любимого сына, выгнали, а эту деревенщину вернули, да ещё и облизывают со всех сторон?
Он припёрся домой без предупреждения. Открыл дверь своим ключом, прошёл в гостиную, где мы сидели с родителями, и с порога уставился на меня с такой ненавистью, что мне стало не по себе. Игнат даже не поздоровался. Он просто повернулся к отцу и матери и заявил, что готов вернуться домой, готов забыть старые обиды, но только при одном условии: они должны прямо сейчас выгнать меня из квартиры на все четыре стороны. Он сказал, что ноги моей здесь быть не должно, иначе он уйдёт навсегда и они его больше никогда не увидят.
Сначала родители, конечно, опешили. Они начали суетиться вокруг него, упрашивать передумать, говорить, что места всем хватит, что Вероника им помогает. Но Игнат стоял на своём как вкопанный. Он орал, топал ногами, швырял куртку на пол и повторял: «Или она, или я! Выбирайте!». И вот тут начался самый настоящий кошмар, сцена, которую я, наверное, не забуду до конца своих дней. Мои любящие родители переобулись в воздухе со скоростью света. Буквально за секунду вся их ласка, все их улыбки и тёплые слова испарились, словно их и не было.
Мама повернулась ко мне, подошла, схватила за руку и жалобно, но при этом настойчиво заговорила, что я должна их понять. Мол, Игнат — их сын, он мальчик, ему тяжело на улице, он пропадёт один, а я уже взрослая, самостоятельная, у меня вон и деньги есть, я сильная, я справлюсь. Отец стоял рядом, согласно кивал головой и хмуро добавил, что Игнат совершил глупость, но кровь не водица, и они не могут бросить собственного сына ради моего комфорта. Они начали безжалостно, твердо требовать, чтобы я собрала свои вещи и съехала из квартиры прямо сейчас, сегодня же вечером.
Я сидела на диване и чувствовала, как земля уходит у меня из-под ног. В ушах стоял жуткий гул, сердце колотилось где-то в районе горла, дышать стало практически невозможно. Мне казалось, что стены комнаты сжимаются, готовые раздавить меня. Это было такое чудовищное разочарование, такая невыносимая, острая боль и глухое отчаяние, что мне показалось — ещё секунда, и у меня начнётся самая настоящая паническая атака. Меня снова предавали. Те же самые люди, которые только что клялись мне в любви и забирали мои триста тысяч рублей. Меня выкидывали как ненужный мусор просто потому, что их любимый сыночек соизволил свистнуть.
И знаете, что было самым мерзким во всём этом? Когда я, задыхаясь от слёз, начала подниматься, чтобы пойти в комнату за сумками, мама подбежала ко мне, заглянула в лицо своей лисьей мордой и, пытаясь преподнести это как заботу, приторным голосом спросила: «Вероничка, солнышко, ты же не обижаешься на нас? Мы же всё понимаем... Ты же не передумаешь оплатить наши остальные долги из-за этого? Мы же договаривались, нам так тяжело…»
В этот момент внутри меня мое сердце как будто упало и разбилось на тысячи осколков и перестало что-то чувствовать. Паники не случилось. Слёзы мгновенно высохли, а дыхание выровнялось. На смену боли пришло абсолютное понимание ситуации, какого я не испытывала никогда в жизни. Я посмотрела на маму, на отца, который стыдливо отвёл глаза, на Игната, который стоял у стены с победоносной, мерзкой ухмылкой. И я поняла, насколько же они прогнившие, дешёвые и ничтожные люди. Вся их «любовь» стоила ровно триста тысяч рублей. Они продали меня за эту сумму, а теперь пытались выдоить до конца, выставляя меня же виноватой.
Я не стала кричать, плакать или умолять. Я просто молча пошла в комнату, закидала свои вещи в сумки — благо, я даже толком не успела их разложить за эту неделю. Родители крутились рядом, мама что-то продолжала лепетать про «семейные обстоятельства» и «мы же потом увидимся», но я не проронила ни единого слова. Я вызвала такси, подхватила сумки и вышла из этой квартиры, не обернувшись. Игнат что-то крикнул мне вдогонку, какая-то очередная колкость, но мне было уже настолько плевать, что его слова просто пролетели мимо.
Я уехала в недорогую гостиницу на окраине города, сняла номер на неделю, пока не найду нормальное жильё для съёма. Села на кровать, достала телефон и сделала то, что должна была сделать ещё очень давно. Я заблокировала номера телефона отца, матери и Игната. Закрыла свои профили во всех соцсетях, чтобы они не могли до меня добраться с левых аккаунтов. Я оборвала все связи, все ниточки, которые связывали меня с этими существами.
Да, я потеряла триста тысяч рублей. Да, это огромные деньги, на которые я могла бы спокойно жить и учиться долгое время. Но знаете что? Я считаю, что это была плата за мою свободу и за окончательное избавление от иллюзий. За эти деньги я купила себе понимание того, что у меня больше нет родителей и брата. И мне от этого стало только легче. Теперь я рассчитываю только на себя, у оставалось еще много денег, на оплату института и жизнь, и я больше никогда, ни при каких обстоятельствах не подпущу этих пиявок к себе.