Стены отдельного кабинета публичного дома украшали огромные зеркала в позолоченных рамах и полотна с античными сюжетами. В свете керосиновых ламп, покрытых красными абажурами, на них красовались полуобнажённые нимфы и дриады. Их мраморные тела, казалось, оживали в розовом полумраке. Из основного зала доносились звуки пианолы. Её неутомимое и бездушное стрекотание заполняло пространство механическим весельем, которое, словно морская волна, смывало все посторонние звуки. В центре кабинета полукругом расположился низкий диван, обитый потёртым бордовым бархатом. Рядом на тонкой ножке пристроился небольшой резной столик, на котором темнела зелёная бутылка початой мадеры, а по бокам от неё призывно стояли две хрустальные рюмки.
Николай Анатольевич, известный писатель и заядлый игрок в карты, достал сигару и раскурил её. В результате запах дорогого табака смешался с кисловатым запахом воздуха. Напротив литератора, в новом фраке с белоснежной жилеткой, сидел князь и о чём-то размышлял, глядя на себя в зеркало. Николай Анатольевич поправил рыжие усы, выпустил лёгкое облачко дыма и прервал затянувшееся молчание:
– Полноте, Александр Иванович, нельзя же так убиваться. Придёт ваша муза ещё. Написали шедевр, теперь нарисуйте что-нибудь попроще. Не мучайте вы себя так. А то мне страшно на вас смотреть.
– Вы не понимаете: такого женского образа теперь уж не найти. Дуняша была редким исключением. Какое живое, интересное личико…
– А куда она запропастилась-то?
– Не знаю. Может, сбежала с каким-то кавалером или к родственникам уехала. Однажды ночью исчезла – и всё.
– Удивительное дело!
– Да и чёрт с ней! Я уже её один раз написал идеально, больше бы не получилось. Лучше расскажите, как у вас дела, над чем сейчас работаете?
– О, я сейчас тружусь над одной интереснейшей вещью. Представьте: незаконнорождённая девушка, воспитывалась в приличном доме и – бац! В один прекрасный момент всё теряет. Я назову её… скажем, Анной. Нет, не то, пусть будет Любовь. Прекрасное имя для той, кому предстоит опуститься на самое дно, чтобы потом восстать, словно феникс из пепла. На её долю выпадут тяжкие испытания: чиновники-лихоимцы, фальшивые друзья, корыстные родственники. Но в конце читателя ожидает радужный финал: девушка обретёт возлюбленного и получит грандиозное наследство.
– Очередной «Оливер Твист» в юбке! В жизни так не бывает. Случись это всё в реальности, ваша Люба оказалась бы либо прислугой под гнётом какого-нибудь самодура, либо в публичном доме, таком как этот. А в самом крайнем случае полиция определила бы её в работный дом.
– В жизни – возможно. Но ведь я – литератор! Людям нужна сказка и надежда. Никто не хочет читать про пошлую реальность. Обыватель жаждет хоть ненадолго забыть свои ненавистные проблемы. Я даю своим читателям такую возможность, а они в ответ дарят мне рубли.
– Значит, Николай Анатольевич, вы обманщик и мошенник!
– Нет, князь, я целитель и врачеватель душ. Вот поругается какая-нибудь барышня с мужем или с компаньонкой. И как ей себя успокоить? Она обратится к проверенному средству: возьмёт с полки мой роман и воспарит в приятные фантазии. А я уж её обласкаю и обогрею. Я хочу, чтобы мой читатель верил: за каждым углом его может ждать чудо! Эта вера, мой дорогой Александр Иванович, — единственный клей, на котором держится наш хрупкий мир.
– О, да ведь вы священник, Николай, только без рясы. Всех вас, чудаков, объединяет одно – вера в глупости. Истина же в том, что никаких чудес нет, а есть лишь серость будней и животное существование. И если ты родился в благородном доме, то и умрёшь в шелках. А если появился на свет в крестьянской избе или городских трущобах, то твой удел — гнуть спину на хозяина до гробовой доски.
– Но позвольте, бывают и исключения.
– Которые лишь подтверждают правило.
Спор мужчин оказался прерван, поскольку в комнату вплыла Эмма Марковна, толстая, дородная дама со свинячьими глазками. Она была облачена в шёлковое зелёное платье, излишне украшенное кружевами, которые при каждом движении издавали сухой, хищный шелест.
– Доброго вечера, господа! – произнесла медовым голосом хозяйка заведения. – А я, как только узнала о вашем приходе, сразу всё бросила и побежала к вам! Что ж, дорогие гости, вечер в самом разгаре: позвать девушек или принести шампанского?
– Давайте уже пригласим дам, – с надеждой сказал князь, – пусть они развеют нашу хандру!
– Кого желаете? Женю, Нюру, Зизи, Маню, Тамару?
– Мне, как обычно, Зинаиду, – облизывая губы, ответил Николай Анатольевич.
– А мне… – задумался Александр Иванович, – а новеньких у вас нет?
– Есть одна, но не знаю, будет ли она вам по вкусу. Ещё не объезженная и строптивая. Но симпатичная. Выдаёт себя за венгерскую аристократку.
– Вы меня заинтриговали. А молодая?
– Семнадцать лет.
– Зовите. Если не понравится, то… да ведите уже скорее!
Эмма Марковна вышла, и в кабинете на мгновение воцарилась тишина, прерываемая лишь бездушным бренчанием пианолы за стеной. Николай Анатольевич задумчиво пригубил мадеру, предвкушая скорую встречу с возлюбленной. Однако слова мадам об «аристократке» заставили его напрячься.
– Семнадцать лет… — пробормотал он. — Венгерка. Александр Иванович, вы чувствуете, какой интересный сюжет наклёвывается? Если она и вправду так строптива, как говорит эта старая плутовка, то ваш запрос на «новенькое» может обернуться либо фарсом, либо драмой.
Князь не ответил. Его взгляд, до этого блуждавший по комнате, замер на двери. В розовом полумраке лицо художника казалось маской, высеченной из серого камня. Вдруг дверь распахнулась, и в кабинете появилась белокурая Зинаида. На ней было небесного цвета платье с огромным кринолином, который едва прошёл в дверной проём. Глубокое декольте сразу же привлекало внимание к её пышной груди. В объёмную корону волос камелии были искусно вплетены мелкие голубые незабудки, идеально гармонирующие с нарядом. Николай Анатольевич невольно замер в восхищении, затем, после театральной паузы, произнёс:
– Зинаида, ты сегодня великолепна! Словно прямиком из Зимнего дворца!
Девушка гордо подняла подбородок. В её ушах качнулись золотые серьги с синими камнями, а на шее отозвались металлическим отливом элегантные зелёные бусы.
– Мы сегодня все «в образе», Николай Анатольевич, – томным голосом произнесла Зизи. – Я решила изобразить из себя дворянку!
Камелия подошла к писателю ближе, и её лазуревые глаза потемнели, словно над спокойным морем внезапно собралась гроза:
– А вы, сударь, совсем забросили свою бедную Зинаиду! Где вы пропадали всё это время?
– Дела, душа моя, дела... — оправдывался литератор. – Имение надо было проведать, да возникли проблемы с новой книгой. Никак не хотели пропускать в печать. Ты же знаешь этих цензоров – сплошные кровопийцы! Поверь, я страдал не меньше!
Зинаида мгновенно сменила гнев на милость и бросилась в объятия Николая Анатольевича, осыпая его жадными поцелуями. Но писатель отстранился и кивнул в сторону погружённого в мысли приятеля.
– Погоди, Зина... А где же дама для Александра Ивановича? Где эта ваша новая девушка?
– Ах, ты про Лизоньку. Не беспокойся. Сейчас напудрит носик и придёт. Дичится ещё.
Девушка вновь кинулась целовать бедного писателя, от чего тот покраснел, словно рак.
– Простите, князь, – пробормотал Николай Анатольевич, – Мне нужно выйти подышать свежим воздухом. Тут слишком жарко. Я приду минут через десять - пятнадцать.
– Не торопитесь, mon cher ami, – ответил с ироничной любезностью князь. – Я ведь уже не маленький и всё понимаю.
Литератор поднялся с дивана и в обнимку с насевшей на него Зинаидой покинул кабинет. Александр Иванович лениво налил рюмку золотистой мадеры и опрокинул её в рот. Вдруг раздался робкий стук в дверь.
– Войдите, – властно произнёс князь.
Дверь медленно отворилась, и в комнате появилась молодая черноволосая девушка в монашеском платье с белым нагрудником, но без головного убора. Казалось, что она только что сошла с портрета средневекового мастера. На её небольшой груди висел крест из красного золота со сверкающими в розовом полумраке камнями. Уши венгерской красавицы украшали каплевидные изумруды, которые ловили свет лампы и вспыхивали сочной зеленью. Но больше всего художника поразили её глаза: тёмно-карие, миндалевидной формы, они смотрели на него с такой холодной ясностью, что у Александра Ивановича на секунду перехватило дыхание.
– Эмма Марковна велела мне прийти к вам, – обречённо произнесла барышня. – Вот я и здесь.
– Присаживайтесь, – участливо сказал князь, – может быть, вина?
– Пожалуй, не откажусь, – покорно согласилась Лиза и опустилась на диван.
Князь взял чистую рюмку и тут же наполнил её из открытой бутылки.
– Какое у вас настоящее имя? – спросил Александр Иванович. – Откуда вы родом?
– Меня зовут, – девушка вздохнула, – Елизавета Ференцовна Ракоци. Моя семья переехала в Российскую империю из Венгрии, когда я была совсем ещё ребёнком. Отец, чтобы прокормить всех нас, занимался светописью. Маменька по приезде заболела и умерла от чахотки. Папочка долго переживал, но затем свыкся и окружил меня заботой. Он нанял мне учителей, которые занимались со мной языками, литературой, музыкой и живописью. К несчастью, однажды, делая фотографии, папенька порезал руку, и на свежую рану попал один из его химических растворов. В тот вечер я услышала звон стекла и поспешила в фотолабораторию. Отец лежал на полу, а тело его сводила страшная судорога. Он судорожно глотал ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег, лицо его покраснело, глаза выпучились. Папенька попытался протянуть ко мне правую руку, но его пальцы скрючились, зубы заскрипели, а изо рта пошла густая белая пена, казавшаяся розоватой в тусклом свете рубинового фонаря…
– Какой ужас! – воскликнул князь.
– Да, как вспомню, так на душе будто кошки скребут. Я осталась совершенно одна, без каких-либо средств к существованию. У отца оказалось множество долгов, и после его скромных похорон всё наше нехитрое имущество пришлось распродать. Я хотела уехать к одной своей родственнице в Тверь, но тут познакомилась с одним молодым офицером. Он арендовал комнату рядом с моей и помог мне с продажей некоторых тяжёлых вещей. Знаете ли, одинокой, несчастной девушке бывает так тоскливо в чужом, большом городе. Он соблазнил меня и… обесчестил.
По бледным щекам барышни покатились слёзы. Она поспешно стёрла их тонкими, дрожащими пальцами, а затем, сделав глубокий вдох, продолжила:
– Затем у него случились какие-то финансовые неприятности, – девушка горько усмехнулась. – Он сказал, что ему срочно нужно покинуть город, и обещал, что как только решит свои проблемы, то вернётся, и мы поженимся. А пока, чтобы я не оставалась одна, предложил мне пожить у своей матери. Я была влюблена в него до безумия и верила каждому его слову. Он сам привёз меня сюда и отдал мой вид на жительство Эмме Марковне. Сначала она обходилась со мной весьма вежливо, называла «доченькой». Я расположилась в одной из комнат, думая, что нахожусь в приличном доме. А вечером она без спроса пришла ко мне в комнату, швырнула на постель жёлтый бланк и объявила, что отныне я… публичная девка!
Глаза барышни вновь наполнились слезами. Она с трудом сглотнула подступивший к горлу ком и после долгой, тяжёлой паузы продолжила:
– Я девушка гордая, но я была так раздавлена предательством, что мне стало абсолютно всё равно. И вот уже несколько дней я живу в этом вертепе, и многие мужчины воспользовались моей слабостью….
Елизавета Ференцовна подняла покрасневшие глаза на князя и, смотря на него неотрывно, произнесла:
– Я вижу, что вы человек чести. И, быть может, спасёте несчастную дурочку, которая пала так низко. Я отплачу вам чем смогу.
– Какое интересное стечение обстоятельств, – тонко улыбнулся Александр Иванович, – что ж, вы правы, я человек благородных кровей, и, пожалуй, смогу вам помочь. Но в ответ я тоже попрошу от вас небольшую услугу. Не беспокойтесь, она вас сильно не обременит. Я в некотором смысле художник и ищу интересную натуру. Мне понравилось ваше одухотворённое лицо, длинные, тонкие брови и изящный, восточный носик. Я хочу вас рисовать. И за ваш портрет я выкуплю вас у Эммы Марковны, а затем отправлю туда, куда вы захотите ехать. Например, к вашей тётке в Тверь. Вы согласны?
– Да, – прошептала девушка, и в её глазах впервые за долгое время блеснул луч надежды.
– Вот и славненько, тогда сейчас мы отправимся в мою усадьбу, – обрадовался Александр Иванович.
Князь открыл дверь кабинета и крикнул слугу, сидящего в коридоре. На зов тут же явился мужчина, больше похожий на молчаливого палача или разбойника, чем на комнатного лакея. Растрёпанные длинные волосы, окладистая борода и тёмно-синяя косоворотка, подпоясанная шёлковым поясом, делали его появление в розовом полумраке борделя зловещим. Он поднял непроницаемые глаза на хозяина и, словно собака, ожидал приказа.
– Григорий, вот эту барышню следует проводить до моего экипажа, и будь с ней вежлив. А когда пойдёшь на выход, скажи, чтобы ко мне зашла мадам – нужно обсудить с ней одно дельце.
Слуга плотоядно взглянул на девушку, затем шире распахнул дверь и жестом предложил ей выйти. Елизавета Ференцовна вопросительно посмотрела на князя.
– Ничего не бойтесь, – нежно сказал Александр Иванович, – вы можете во всём доверять Григорию так же, как и мне. Садитесь в карету и ждите меня. Я скоро буду.
Когда барышня и слуга ушли, князь нацедил в рюмку вина и принялся наблюдать, как налитая густым золотом мадера переливается на свету и отбрасывает янтарные блики на его белые руки. Ему нравился этот тёплый жёлтый цвет. Он обязательно возьмёт его в свою новую картину. Дверь резко открылась, и в кабинет влетела запыхавшаяся Эмма Марковна:
– Что-то случилось, Александр Иванович? А куда подевалась Лиза?
Князь сделал медленный, смакующий глоток мадеры, поставил рюмку на столик и затем спокойно произнёс:
– Я в восторге от вашей новой девушки и поэтому я её забираю себе. Вам тысячи рублей будет достаточно, чтобы забыть о существовании Елизаветы Ференцовны?
– Более чем, князь, вы наш благодетель! – заблеяла подобострастно хозяйка заведения.
– Вот и отлично, – князь достал из портмоне пачку разноцветных бумажек с изображением императрицы Екатерины IIи положил их на стол. – А все личные документы сожгите, как будто её и не было никогда.
***
***
– Я поняла вас, князь, – сказала Эмма Марковна, сметая в раскрытый ридикюль красочные банкноты. – А если кто спрашивать про неё будет?
– Скажите, что сбежала. Нашла себе любовника и ускакала с ним.
– Так и сделаю. Что-нибудь ещё?
– Да, где-то здесь у вас отдыхает мой приятель. Передайте ему, что я отбыл по срочному делу и пусть как-нибудь через недельку заезжает ко мне в гости. У меня будет, что ему показать.
– Всенепременно сообщу!
– Что ж, до свиданья, Эмма Марковна, был рад вас посетить. Как-нибудь загляну ещё.
– Конечно приезжайте, князь. Мы всегда вас рады видеть.
Александр Иванович не спеша надел цилиндр, взял трость с набалдашником из слоновой кости и величественно вышел из кабинета, провожаемый услужливым взглядом хозяйки заведения. В коридоре публичного дома пахло дешёвыми французскими духами и нудно завывала медленно умирающая пианола. Князь толкнул рукой тяжёлую парадную дверь и с удовольствием вдохнул полной грудью свежий ночной воздух города.
В тусклом свете газового фонаря Александр Иванович различил тёмный силуэт ландо, запряжённого двумя вороными рысаками. На козлах, словно каменная горгулья, сидел мрачный Григорий. Князь открыл дверь салона и сел на кожаный диван напротив Елизаветы Ференцовны. Как только он это сделал, экипаж тронулся в сторону усадьбы аристократа.
Князь неотрывно смотрел в бледное лицо девушки. В свете мелькающих уличных фонарей оно то появлялось, то исчезало во мраке. Александру Ивановичу нравилась эта игра света и тени: мягкая, зыбкая дымка сфумато окутывала её строгий профиль, размывая резкие очертания в черноте салона. Он мысленно уже представлял, как перенесет этот неуловимый, тающий образ барышни на холст.
– А далеко ли ещё ехать? – внезапно спросила попутчица.
– Нет, ещё где-то минут десять– пятнадцать, и мы будем на месте.
– Вы проживаете в усадьбе один?
– Практически. Есть ещё пара слуг и Григорий, с которым вы уже познакомились.
– А ваши родители?
– Мой отец погиб на Кавказе, – погрузившись в воспоминания, начал князь. – Его отряд попал в лесную засаду под аулом Гурдали. И отца зарубил мюрид. Маменька не вынесла этого известия и сошла с ума. Ей начали мерещиться призраки, по ночам она практически не спала. Любой шорох приводил её в страшное нервное возбуждение. Семейный врач отправил её в больницу, но там ей стало только хуже: она отказалась от пищи и вскоре умерла от истощения. Для меня это было очень болезненно. Я сильно любил её, мы были близки. Она мне часто позировала… Я до сих пор не могу поверить, что её больше нет.
– Я искренне вам соболезную, – нежно прошептала барышня, и её пальцы судорожно сжали ткань платья, – мне тоже отчаянно не хватает моей маменьки.
– Проклятые войны. Всё из-за них, – сумрачно проговорил Александр Иванович. – Отец мечтал прославиться так же, как и дед, герой Отечественной войны. И вот, что вышло: одна трагедия привела к другой. А может быть, и к большему их числу…
Вдруг карета резко остановилась. Снаружи послышались тяжёлые шаги Григория, и дверца экипажа распахнулась. Взору девушки предстал каменный двухэтажный особняк. В бледном сиянии луны чернели стрельчатые арки высоких окон, а острая крыша, словно грозный ёж, ощетинилась десятками шпилей и пинаклей. У подножия широкой гранитной лестницы, ведущей к глубокому порталу входа, застыли безмолвными стражами зловещие базальтовые грифоны. Ни одного огонька не горело в окнах. Казалось, что дом пребывал в том абсолютном и торжественном безмолвии, которое веками хранят лишь фамильные усыпальницы и древние замки.
– Вот мы и приехали, Елизавета Ференцовна, — Александр Иванович первым поднялся со своего места, протягивая девушке руку. — Добро пожаловать в моё убежище. Здесь вам больше ничего не угрожает!
Девушка вышла из кареты и вместе с князем проследовала к парадному крыльцу усадьбы. Александр Иванович несколько раз позвонил в облезлый медный колокол, и большая деревянная дверь со скрипом отворилась. За ней стоял заспанный дворецкий. Это был высокий, сгорбленный старик в строгом тёмном сюртуке, застёгнутом до самого подбородка. Маленькие, заплывшие глаза под седыми лохматыми бровями смотрели безучастно и пусто. Его костлявые, покрытые пигментными пятнами руки держали медный подсвечник с оплывающей восковой свечой, пламя которой дрожало на сквозняке. Ни тени удивления не отразилось на его сухом, мертвенно-бледном лице при виде ночной гостьи — казалось, этот старый лакей повидал столько в своей жизни, что его мало чем можно было поразить.
– Доброй ночи, Александр Иванович, – уставшим голосом произнёс слуга.
– Здравствуй, Захар, извини за столь поздний визит, – с привычной светской снисходительностью произнёс князь. – Но случились определённые обстоятельства. Нам понадобится гостевая спальня. Распорядись, чтобы там постелили свежее бельё и затопили камин. Елизавета Ференцовна теперь будет жить вместе с нами.
– Слушаюсь, барин. Будут ещё какие-то приказания?
– Да, проводи нас в столовую и принеси что-нибудь перекусить.
Старик шаркающей походкой провёл ночных гостей по коридору в трапезную. Зажёг в ней газовые светильники и удалился. Девушка оглядела столовую. Весь центр комнаты занимал обеденный стол из мореного дуба, окруженный массивными стульями с резными спинками. На стенах, чередуясь со старинными фамильными портретами в потемневших, массивных рамах, тускло поблескивало развешанное коллекционное оружие: кавалерийские сабли, кирасы, пистолеты и ружья, безмолвно хранившие память о былых сражениях. Огромный камин из серого тесаного камня, пока ещё холодный, зиял чёрной пастью в стене. Над ним висел потускневший портрет благородной женщины. Елизавета Ференцовна подняла глаза и невольно отступила на шаг: дама, изображённая на картине, казалась её собственным призрачной копией – только бледной и очень грустной. Она сидела в роскошном кресле, окутанная облаком воздушного белого платья, а её хрупкие пальцы изящно касались подбородка. Сходство черт лица было пугающим, и лишь светло-голубые глаза незнакомки с холста отличались от тёмно-карих Елизаветы Ференцовны.
– Это моя маменька, – произнёс тихо князь. – Я сам её рисовал. Нравится?
– Она прекрасна, князь, – едва слышно прошептала девушка, – у меня просто нет слов, чтобы выразить свой восторг!
– Я напишу вас также. Нет, я создам ваш портрет в сто раз лучше и краше! Вы будете моим шедевром!
– Спасибо, Александр Иванович, вы и так многое сделали для меня.
Хозяин усадьбы покровительственно улыбнулся. В этот момент в столовую неторопливо вошёл Захар, неся в руках массивный серебряный поднос. В желтоватом свете газовых рожков заиграли краски полуночного «холодного стола»: коричневые ломтики буженины, зелёные гроздья винограда и чёрная бутылка французского бордо.
— Присаживайтесь, Елизавета Ференцовна, — мягко произнёс Александр Иванович, указывая на стул с высокой резной спинкой. — Завтра мы начнём наш первый сеанс. А сегодня вам нужно основательно подкрепиться.
Барышня едва притронулась к еде, а князь с удовольствием съел подвяленное мясо и выпил два бокала вина. После трапезы хозяин дома проводил гостью в спальню и простился с ней до утра. Елизавета Ференцовна, не веря своему счастью, долго не могла уснуть. Лунный свет, проникавший сквозь узкое стрельчатое окно, рисовал на ковре комнаты причудливые готические узоры. Её собственная жизнь казалась ей теперь таким же узором — сложным, запутанным лабиринтом, в котором только что произошёл новый, решительный поворот. И куда заведёт её этот путь, она не знала.
Ранним утром Елизавета Ференцовна проснулась и поспешно совершила утренний туалет. Через час в комнату тихо постучал Захар и позвал её завтракать. Князя в столовой не оказалось: он уже закончил трапезу и ушёл к себе в мастерскую. Съев пару круассанов со свежезаваренным чаем, девушка решила навестить Александра Ивановича и отправилась в его просторное ателье на втором этаже.
Гостья приоткрыла тяжёлую дверь и замерла на пороге. Студия князя встретила её прохладой и потоком утреннего света, лившегося из двух высоких стрельчатых окон. Стены мастерской были сплошь затянуты потемневшими от времени изумрудными гобеленами, на которых смутно угадывались тенистые парки. Вдоль стен стояли резные комоды, а на полу пёстрой мозаикой лежал восточный ковёр. Сам Александр Иванович сидел на табурете спиной к двери и смешивал краски, а на мольберте перед ним уже белел девственно-чистый холст. Князь услышал, что кто-то вошёл, и обернулся:
– Доброго утра, Елизавета Ференцовна! А я уже готов к нашему первому художественному сеансу. Как хорошо, что вы пришли в том же образе, что и вчера. Я, конечно, понимаю, что у вас пока нет других нарядов, и всенепременно куплю вам новые платья, не беспокойтесь. Но для позирования прошу вас приходить только в этом скромном монашеском обличье.
– Я с вами полностью согласна, Александр Иванович, – улыбаясь, ответила барышня. – Очевидно, именно этот благочестивый образ необходим вам для картины.
– Да, вы абсолютно правы. Присаживайтесь в это глубокое кресло и примите самую удобную для вас позу.
Девушка послушно проследовала через мастерскую и опустилась в изящное кресло из светлого дерева. Как только она это сделала, глаза князя лихорадочно вспыхнули, и он, схватив угольный карандаш, приступил к созданию эскиза будущей картины. Сухой, шуршащий звук прорезал тишину ателье. Князь делал хлёсткие, размашистые штрихи, то и дело впиваясь в лицо девушки острым, жадным взглядом.
Через два часа напряжённой работы художник устал и предложил Елизавете Ференцовне сделать перерыв на чай. После небольшого чаепития с пастилой и мармеладом, Александр Иванович извинился и отбыл в город по делам, предоставив гостье полную свободу в исследовании своего нового дома.
Елизавета Ференцовна не особо хотела гулять по комнатам, но от скуки решила их изучить. На втором этаже, кроме мастерской, она обнаружила личный кабинет князя и обширную библиотеку, где задержалась на целый час, рассматривая ровные ряды потемневших от времени кожаных корешков. Пришло время второго завтрака, и заботливый Захар позвал её в столовую. Съев вкусный омлет с трюфелями, девушка вновь отправилась исследовать усадьбу.
На первом этаже Елизавета Ференцовна набрела на малую гостиную. Это уютное помещение было устлано мягкими персидскими коврами, а вдоль стен тянулись низкие, утопающие в подушках кушетки. Здесь приятно пахло высушенными травами и старым табаком. Также девушка обнаружила Зимний сад. Именно в этом уединённом уголке усадьбы дозревали зелёные гроздья винограда, которые дворецкий приносил прошлой ночью. Все двери в доме были открыты, кроме одной, скрытой в самом конце коридора и ведущей в подвал усадьбы. На ней висел тяжёлый новенький замок.
К пяти часам вернулся князь и за обедом из четырёх блюд рассказал городские новости. Оказалось, что полиция вовсю расследует дело о шантаже одного известного чиновника, и в светских кругах шепчутся, будто ниточки ведут к некоему тайному увеселительному заведению. После обеда Александр Иванович вновь попросил Елизавету Ференцовну попозировать ему. Барышня согласилась, и через несколько часов изнурительного вечернего сидения князь отпустил свою музу, а сам остался работать над фоном портрета.
Елизавета Ференцовна, разморённая долгим позированием, уединилась в библиотеке. Ей на глаза попался роман Шарлотты Бронте «Джейн Эйр». Раскрыв книгу, девушка увлеклась чтением и напрочь забыла о времени. История сироты, заточённой в сумрачном замке Торнфилд среди чужих тайн, пугающе перекликалась с её собственной. К реальности барышню вернул старый слуга, который принёс ей на подносе вечерний чай и бисквиты. Выпив несколько чашек, Елизавета Ференцовна пролистала ещё два десятка страниц и отправилась спать.
Так прошло три дня. Александр Иванович без устали трудился в студии, а Елизавета Ференцовна в свободное от позирования время читала в библиотеке или же бесцельно бродила по усадьбе. Наутро четвёртого дня князь позвал к себе Григория и показал ему оконченный портрет.
– Как тебе? – спросил художник, потирая затёкшие пальцы.
Слуга внимательно осмотрел картину чёрными, колючими глазами, а затем изрёк:
– Похоже на вашу матушку. Красиво. Лучшая ваша работа.
– Да, я вложил в этот портрет всю свою душу, — выдохнул Александр Иванович. — Теперь хочу уехать на пару дней в город и отдохнуть.
– А как же барышня?
– О ней нужно позаботиться. И здесь вся надежда на тебя, Григорий. Однажды ты мне уже помог с Дуняшей, теперь помоги и с Лизой.
– Всё будет в лучшем виде, барин, – хищно улыбаясь, ответил Григорий. – Я всё исполню.
– Хорошо, только поспеши. Я буду ждать тебя в мастерской.
Елизавета Ференцовна вышла после завтрака в коридор и с удивлением обнаружила, что дверь, ведущая в подвал, оказалась открыта. Влекомая любопытством, девушка заглянула внутрь и спустилась вниз по каменным ступеням. Она оказалась в небольшой комнате с низким сводчатым потолком. Подвал освещал одинокий железный фонарь, висевший на стене. Кругом громоздились мешки с припасами, а у стены стояли две кадки: одна с картофелем, а другая с яблоками. Между ними темнел открытый деревянный ларь. Елизавета Ференцовна подошла к нему и увидела, что ларь доверху заполнен женской одеждой и обувью. И, что самое странное, на некоторых платьях виднелись запёкшиеся пятна крови.
– В некоторые места дома лучше не заходить, – цинично заметил Григорий, поднимаясь из кадки с яблоками. – Впрочем, теперь это уже не важно. Ловушка была грамотно расставлена, и птичка залетела в клетку. Напоследок я позабавлюсь с тобой: надо же и от такой работы удовольствие получать.
Мужчина достал наточенный нож и приблизился к Елизавете Ференцовне, сладострастно облизывая губы… Вскоре по подвалу разнёсся женский крик, сменившийся гробовой тишиной.
Князь сидел спиной к двери и внимательно рассматривал свою новую картину. Что-то странное было в этом портрете. Всё то и не то одновременно. Быть может, всё дело в глазах. В них как будто не хватало жизни. Будто смотрит на тебя не человек, а… Размышления князя прервала хлопнувшая дверь.
– Григорий, когда ты наконец научишься… — князь резко повернул голову и осёкся.
В мастерской напротив него стояла Елизавета Ференцовна. На её тёмном монашеском одеянии под левой грудью проступало чёрное масляное пятно, а в правой руке девушки сверкал окровавленный нож.
– Что случилось? — выдавил из себя князь, и мурашки побежали по его спине.
– Всё в порядке, Александр Иванович, – дребезжащим голосом ответила барышня. –Вот с Григорием немножко в ножички поиграла. Он утомился от такой игры и спать пошёл. А вы, князь, что же картиной не хвалитесь? Я же вижу, что вы закончили.
Елизавета Ференцовна подошла к портрету и внимательно посмотрела на него.
– Хорошо я вышла. Даже замечательно, можно сказать. Вы прямо русский Леонардо да Винчи. Какая смелая игра света и тени. Какие тонкие мазки, словно я сливаюсь с окружающим пространством... Вы просто бог живописи! А вы знаете, чем бог отличается от простых людей?
– Нет, – прошептал побледневший князь.
– А мне папенька рассказал, – кукольно улыбнулась барышня. – Бог, в отличие от человека, может создавать из мёртвой материи живую. Папа был не только фотографом, но ещё и часовщиком. И когда от чумы умерли его жена и все детишки, он создал меня. Я его лучшее творение. И теперь я тоже хочу быть богом. Я тоже хочу творить жизнь. Не бойтесь, князь, больно будет только в самом начале.
Елизавета Ференцовна приблизилась к замершему от ужаса художнику и нанесла роковой удар с точностью заведённого механизма.
Николай Анатольевич долго стоял на крыльце усадьбы князя, настойчиво дёргая за язык колокола, но ему так никто и не открыл. Тогда он потянул массивную ручку входной двери на себя, и та с лёгкостью поддалась. В вестибюле дома царило зловещее безмолвие.
Литератор удивлённо пожал плечами и поднялся на второй этаж. Дверь в кабинет князя была приоткрыта. Писатель зашёл внутрь и очутился в кромешной темноте, поскольку высокие окна помещения были наглухо зашторены. Николай Анатольевич разглядел на столе огарок свечи и поспешно зажёг его.
Спичка вспыхнула, и литератор увидел, что за столом неподвижно сидит Александр Иванович, а рядом с хозяином дома застыла незнакомая черноволосая девушка.
– Что ж это вы, князь, людей пугаете? – воскликнул литератор. – Я к вам приехал с замечательной новостью, а вы меня тут разыгрываете!
– И что же за счастливая новость? – глухо, словно из пустой бочки, спросил князь.
– Я выиграл в карты Зинаиду. Эмма Марковна мне проиграла целое состояние, и я обменял долг на Зизи. Теперь я хочу на ней жениться!
– Поздравляем вас, Николай Анатольевич, – ласковым голосом сказала барышня. – Александр Иванович о вас многое рассказывал. И я рада, что теперь вы станете частью нашей большой семьи!
Елизавета Ференцовна притушила пальцами фитиль свечи, и литератор вдруг увидел, что её глаза горят в темноте каким-то жутким фосфорическим светом. Точно такой же свет мерцал в глазах князя. Девушка открыла рот, и из него раздалось сухое, надрывное стрекотание музыкальной шкатулки.
Автор: Карл Дрюйфонг
Источник: https://litclubbs.ru/articles/76399-mehanicheskii-rekviem.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: