— Ты спишь с ними?!
Он даже не крикнул. Он выдохнул это — так выплевывают окурок, когда курить уже тошно, а бросить не можешь. И вот в этом выдохе было всё: два года молчания, два года притворства, два года моей тихой, аккуратной, почти незаметной мести.
Я стояла у окна. Курила. Пепел стряхивала в банку из-под кукурузы — он ненавидит эту банку, и я нарочно её не выбрасываю. Не знаю, зачем. Наверное, затем же, зачем люди хранят осколок зуба, выбитого в драке. Маленький грязный трофей. Моя банка. Моя кукуруза. Моё право хоть на что-то в этой квартире.
За окном февраль — серый, мокрый, липнущий к стеклу. Четвёртый час дня, а уже темнеет. Дети в школе. Он должен был вернуться только завтра, но приехал раньше. Смена сорвалась. Или он просто решил проверить.
А я не услышала, как ключ повернулся в замке. Я сидела в спальне, поджав ноги, и читала сообщение. Всего лишь сообщение. «Ты сегодня грустная. Что случилось?» — и я улыбалась. Просто улыбалась, глядя в экран, как дура.
Он вошёл. Увидел мой телефон. Увидел моё лицо. И всё понял. Вернее, понял то, что мог понять его ограниченный мужской мозг: измена. Реальная, физическая, с раздвинутыми ногами и чужим запахом на простыне. Потому что по-другому он не умеет.
— Спишь? — повторил он тише. И вот тут мне стало страшно. Не от вопроса — от тишины. Тишина была такая, будто в комнате треснуло что-то невидимое.
— Нет.
— Тогда что? Переписка? Фоточки? Что?
Я затушила сигарету. Не в банку — мимо. Просто раздавила о подоконник. Он дёрнулся. Подоконник как новый был, пластиковый, мы вместе выбирали три года назад, ещё до всего. Тогда мы ещё улыбались друг другу в строительном супермаркете.
— Ты же сам всё начал, — сказала я. Банально. Тупо. Как в дешёвом сериале. Но это правда, а правда часто звучит банально.
Он сел. Не на диван — на табурет, спиной к стене. Как будто его загнали в угол. Хотя в углу была я. Я в этом углу сидела два года, если честно.
— Я знал, что этим кончится, — сказал он.
— Чем «этим»? Тем, что я тоже захочу, чтобы меня кто-то любил?
— Тебя есть кому любить. Я. Дети.
— Дети — да. А ты... — Я замолчала. Слова застряли где-то между горлом и языком, как кость.
Он смотрел на меня, и я видела, как в нём борются двое. Один — виноватый, тот, что стоял на пороге два года назад с сумкой и лицом побитой собаки. Второй — оскорблённый собственник, которому только что дали по морде его же оружием.
Победил второй.
— Я не общаюсь с ней. Вообще. А ты общаешься с какими-то мужиками. Разница есть?
— Огромная, — говорю. — Ты с ней уже натрахался. На год вперёд. На всю жизнь. А я только переписываюсь. Понимаешь? Пере-пи-сы-ва-юсь.
Я произнесла по слогам, как для умственно отсталого. Он поморщился.
В этот момент запищал домофон.
Два года назад
Давайте сразу. Без предисловий и красивых метафор. Потому что когда тебе тридцать четыре, у тебя двое детей, ипотека и муж, который вдруг перестал отвечать на звонки по вечерам — метафоры не работают. Работает только одно: ты сидишь на кухне, смотришь в одну точку и считаешь. Дни до зарплаты. Часы до его возвращения. Минуты до того момента, когда дети уснут и можно будет выдохнуть.
Он тогда работал вахтами. Две недели через две. Хорошая работа, север, деньги. Я верила. Я всегда ему верила — знаете, есть такая дурацкая женская привычка верить, даже когда факты орут тебе в лицо. Он звонил всё реже. Говорил: устаю, связи нет, погода плохая. Я кивала в трубку. Кивала, как болванчик, и продолжала жить в его расписании — «вот вернётся, вот тогда...».
А он не возвращался.
Потом соседка, с третьего этажа, сказала: «Слушай, я твоего в городе видела». Я ответила: «Показалось». Она пожала плечами — а что ей, лезть в чужую семью? Но через неделю позвонила снова: «Слушай, я не хочу, но... он с какой-то бабой в «Ленте» был. Точно он. Я рядом стояла в очереди».
Я положила трубку и выкурила полпачки за раз. Тогда я ещё курила тайком, на балконе, пока дети спали. Сейчас я курю везде, и ему плевать, и мне плевать.
Дальше было как в плохом кино: я позвонила ему, он сбросил. Я написала: «Где ты?» Он ответил через час: «На объекте, всё нормально». И тогда я сделала то, чего делать не стоило: я нашла её. Не специально — через общих знакомых, через соцсети, через этот проклятый интернет, который теперь стал моим личным наркотиком. Нашла. Молодая, красивая, счастливая. И фотографии. Их фотографии. Вдвоём, на какой-то набережной, он обнимает её за плечи — точно так же, как меня десять лет назад.
Я не кричала. Я просто села на пол в коридоре и стала листать дальше. Листала час. Два. Три. Пока не дошла до того снимка, где они целуются. И вот тут меня вырвало. Прямо на пол. Хорошо, дети были у мамы.
Он приехал через три дня. Сам. Без звонка. Открыл дверь своим ключом и увидел меня. Я сидела на кухне, всё в той же пижаме, и смотрела на разлитый кофе. Он начал говорить. Что запутался. Что она... что у них... что он влюбился, понимаешь? Влю-бил-ся. Не просто переспал, не просто развлёкся, а влюбился, как мальчишка, как в последний раз. И жил у неё. И был обласкан. И сыт. И счастлив.
А мы ждали его дома. Ждали папу.
— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросила я тогда.
— Понимаю, — сказал он. И заплакал.
Я никогда раньше не видела, чтобы он плакал. Даже когда умер его отец. А тут — стоял посреди кухни, взрослый мужик, и слёзы текли по небритым щекам.
И я его приняла.
Почему? Дети. Ипотека. Десять лет. Привычка. Страх остаться одной в тридцать четыре с двумя мелкими. Назовите это как хотите. Я назвала «сохранить семью» и сама в это поверила. Почти.
Сообщения
Первое сообщение от неё пришло через неделю после его возвращения.
«Ты думаешь, он тебя любит? Он тебя жалеет. Он мне говорил, что ты — его крест, его долг, его ошибка. Ты держишь его в пещере, а он человек. Он заслуживает большего».
Я прочитала и удалила. Потом восстановила из корзины. Перечитала. Удалила снова.
Она писала ещё. Много. Длинные, истеричные простыни текста: я не понимаю его, я не ценю его, я старая, скучная, уставшая, и вообще — что я могу ему дать, кроме борща и чистых носков? Она-то даёт ему другое. Она-то с ним на одной волне. Они вместе слушают какую-то особенную музыку и говорят о чём-то особенном, и вообще — там, у неё, он настоящий.
Я ни разу не ответила. Ни слова. Но каждое сообщение врезалось мне в мозг, как заноза под ноготь. Я ходила по квартире, варила суп, проверяла уроки, а внутри звучало: «пещера, пещера, пещера». Я живу в пещере. Я — пещерная женщина. Моя квартира — пещера. Дети — маленькие пещерные люди.
Потом она пропала. Через месяц, наверное. Или он сказал ей, или сама устала. Но её слова остались. Они лежат во мне до сих пор, как битое стекло в кармане — вроде не видно, а руку сунешь — кровь.
Переписка
Первый парень появился случайно. Я и не искала. Просто лайкнула чей-то комментарий в какой-то группе — кажется, про книги, я тогда пыталась отвлечься чтением. Он написал в личку: «Вы интересно мыслите». Я ответила: «Спасибо». Слово за слово — и мы болтали уже час. Ничего такого. Просто разговор двух незнакомых людей, которым скучно жить.
А потом мне стало это нужно. Как воздух. Как сигарета после ужина. Как пиво в десять вечера, когда дети уже спят, а муж на работе.
Сейчас у меня несколько таких переписок. Я не считаю. Не хочу считать. Просто каждый раз, когда внутри становится совсем пусто, я беру телефон и захожу туда — в мир, где я ещё женщина. Не просто функция «приготовить-убрать-проверить уроки», а женщина, которой говорят комплименты. Которую хотят слушать. Которая может написать какую-нибудь ерунду — и ей ответят, и посмеются, и спросят, как прошёл день.
С одним мы переписываемся уже месяца четыре. Назовём его Андрей. Хотя какая разница. Ему тридцать, он разведён, живёт в соседнем городе. Мы никогда не виделись вживую. Никогда не говорили по телефону. Только текст. Только буковки на экране. Но я знаю о нём больше, чем о собственном муже за последние пять лет.
Он пишет: «Ты сегодня какая-то не такая».
Я: «Какая?»
Он: «Грустная. Или уставшая. Расскажи».
И я рассказываю. Не всё, конечно. Не про мужа. Не про ту девушку. Не про пещеру. Но про усталость. Про детей. Про то, что иногда хочется просто выйти из дома и идти, идти, идти — без оглядки.
Он не предлагает встретиться. Он умный. Он понимает: если предложит — я исчезну. А пока — он просто пишет. И я жду его сообщений. Жду, как пятнадцатилетняя дура. И ненавижу себя за это.
Муж знает про переписки. Не про конкретные — про сам факт. Он как-то зашёл в комнату, когда я быстро выключала экран, и спросил: «С кем это ты?» Я ответила: «С подругой». Он не поверил. С тех пор началась эта странная холодная война: он заходит в комнату, я выключаю телефон, он делает вид, что не заметил. И так каждый вечер.
— Я не общаюсь с ней, — сказал он мне месяц назад. — И ты не общайся.
Вот так просто. По его логике, мы квиты. У него был роман — у меня не должно быть вообще ничего, потому что он же прекратил, значит, и я прекрати. А то, что внутри меня всё сломано, — это не считается. Чувства — не деталь. Их не починишь отвёрткой.
Кухня, пиво, сигареты
После того разговора — того самого, про «спишь с ними» — он долго сидел на табурете. Я стояла у окна. Между нами было метра три пространства и две вселенной молчания.
— Ты пиво пьёшь, — сказал он вдруг. — Я знаю. Каждый вечер.
— И что?
— Ничего. Просто констатирую.
— Я курю, — добавила я зачем-то. — И пью. И переписываюсь с мужиками. Я плохая жена. Говори давай.
Он не ответил. Посмотрел на меня каким-то странным, почти изучающим взглядом. Как будто впервые увидел.
— Ты изменилась, — сказал он наконец.
— Да ладно? Серьёзно? — Я даже рассмеялась. Смех вышел каркающий, неприятный. — А ты как думал? Ты ушёл, жил с другой, вернулся, а я должна сиять от счастья? Я тебе что, рождественская ёлка?
— Я думал, ты простила.
— Я приняла. Это разные вещи.
Он снова замолчал. Я открыла холодильник, достала пиво. Банка была холодная, мокрая, с капельками конденсата. Я щёлкнула колечком. Он смотрел.
— Хочешь? — спросила я.
— Нет.
— Ну и зря.
Первый глоток — самый важный. Он смывает не усталость даже — он смывает ощущение, что ты в ловушке. На десять минут становится всё равно. На двадцать — почти хорошо. Через час начинается обратный отсчёт, и тогда ты берёшь телефон и идёшь в переписку, чтобы продлить это «почти хорошо» ещё на чуть-чуть.
А потом приходит вина.
Она приходит всегда. Где-то около полуночи. Когда пиво допито, телефон погашен, муж спит или делает вид, что спит, а ты лежишь в темноте и смотришь в потолок. И думаешь: «Я вернула его в семью. Он потерял любовь всей своей жизни. Из-за меня».
Вы можете сказать: это бред. Он сам виноват. Сам изменил, сам ушёл, сам вернулся. Но попробуйте объяснить это женщине, которая два года живёт с мыслью, что она — та самая пещера. Что она — тюремщик. Что из-за неё двое людей (он и та, другая) несчастны. И ладно бы только он и та. А ещё эти парни в сети — они же влюбляются. Я вижу. Я чувствую. Я читаю их сообщения и понимаю: ещё пара месяцев, ещё один откровенный разговор — и кто-то из них скажет «давай встретимся». И что я тогда? Встречусь? Не встречусь? Разобью ему сердце? Или себе?
Я не знаю.
Я вообще ничего не знаю.
Секс
Это самая короткая глава. Потому что и сам секс — короткий.
Раньше у нас было нормально. Даже хорошо. Десять лет — срок приличный, но мы справлялись. А потом случилось то, что случилось. И теперь каждый раз, когда он прикасается ко мне, я вижу её. Не в смысле галлюцинаций — просто мозг подсовывает картинку: он точно так же прикасался к ней. Точно так же целовал. Точно так же шептал что-то на ухо. И у меня внутри всё сжимается, и я не могу.
Но я терплю.
Потому что «супружеский долг», «надо сохранять семью», «детям нужен отец» — и прочая лапша, которую женщины вешают себе на уши, когда боятся признаться: они не хотят этого мужчину. Вообще. Никак.
Механический. Да. Это слово — самое точное. Движения есть, дыхание есть, результат вроде бы есть. А эмоций — ноль. Как будто два робота выполняют программу. Я лежу и смотрю в потолок. Там трещина. Маленькая, вдоль люстры. Я заметила её полгода назад и теперь каждый раз изучаю: не увеличилась ли? Нет, не увеличилась. Всё стабильно.
Он старается. Это заметно. Он даже нежен иногда — так, как не был нежен раньше. Но меня это бесит. Лучше бы не старался. Лучше бы просто отвернулся к стене и уснул. Потому что его старания — это тоже часть вины. Он пытается загладить. А я не могу принять это заглаживание. Не хочу.
После всего я иду в ванную. Закрываю дверь на щеколду. Сажусь на край ванны и курю в вытяжку. Здесь холодно, плитка ледяная, но мне нормально. Здесь меня никто не видит. Здесь можно на секунду перестать притворяться.
Дети
Им восемь и шесть. Мальчик и девочка. Они ещё не понимают, что происходит. Но чувствуют — дети всегда чувствуют.
Старший, Пашка, спросил недавно: «Мам, а почему ты с папой не смеёшься?» Я не нашлась, что ответить. Сказала: «Я устала». Он кивнул, как взрослый, и ушёл в свою комнату. И вот от этого кивка мне стало хуже, чем от всех истерик.
Младшая, Алиса, просто лезет обниматься в самые неподходящие моменты. Когда я сижу на кухне с пивом и сигаретой. Когда я пялюсь в телефон и не слышу, что она зовёт меня уже третий раз. Она подходит сзади, обхватывает руками и говорит: «Мамочка, я тебя люблю». И я вздрагиваю, как от удара током.
Позавчера был нервный срыв.
Я рассказываю это не для того, чтобы меня жалели. Просто чтобы было понятно, на каком я дне.
Дети ушли в школу. Он — на работу. Я осталась одна. Встала к плите, хотела пожарить яичницу. Разбила яйцо — оно растеклось по сковороде, и вдруг я увидела в этом жёлтом круге что-то такое... не знаю. Безысходность. Как будто вся моя жизнь — это бесконечная яичница. Каждый день одно и то же. Проснуться, приготовить, убрать, проверить уроки, улыбнуться детям, улыбнуться мужу, не курить при детях, не пить при детях, быть хорошей мамой, быть хорошей женой, быть хорошей...
Я не могла вдохнуть.
Сначала подумала: показалось. Но нет. Воздух есть, лёгкие работают, а вдоха нет. Как будто грудную клетку перевязали верёвкой. Я схватилась за край стола. Пальцы скользили по столешнице — там было что-то липкое, кажется, пролитый вчера чай. Я сползла на пол.
Сердце колотилось где-то в горле. В ушах звенело. Пальцы онемели. И слёзы. Не рыдания — просто вода текла из глаз, как из прохудившегося крана. Я не могла остановить. Я не могла встать. Я лежала на кафельном полу и думала только об одном: дети. Если я сейчас умру, кто их заберёт из школы? Кто им скажет? Как они будут жить?
Сколько это длилось — не знаю. Минут десять, может, пятнадцать. Потом отпустило. Так же внезапно, как началось. Я села, прислонившись спиной к шкафчику, и выкурила три сигареты подряд. Руки тряслись. В висках стучало. Я позвонила мужу.
— Что-то случилось? — спросил он.
— Ничего, — сказала я. — Просто хотела услышать твой голос.
— Ты странная сегодня.
— Да. Странная.
И положила трубку.
Разговор начистоту
Вчера он вернулся рано. Я сидела на кухне, пила пиво, курила. Телефон лежал экраном вниз — знак капитуляции. Он вошёл, увидел всю эту картину и не выдержал.
— Давай поговорим, — сказал он. — Серьёзно. Без криков.
— Давай.
Я повернулась к нему. Он сел напротив. Мы смотрели друг на друга — два человека, которые когда-то были друг для друга всем, а теперь делят одну банку для окурков и делают вид, что так можно жить.
— Что ты хочешь? — спросил он. — Развод?
— Не знаю.
— Тогда что? Что мне сделать?
— Вернуться на два года назад и не садиться в ту машину к ней. Не целовать её. Не говорить ей, что я — твой крест и твоя пещера.
Он изменился в лице.
— Кто тебе сказал про пещеру?
— Она. Она мне много чего писала. Пока ты «каялся» и «возвращался», она мне писала, что ты со мной несчастен. Что ты любишь её. Что я тебя держу. Хочешь почитать? У меня всё сохранено.
Он молчал. Долго. Потом сказал:
— Я не знал.
— Конечно. Ты вообще многого не знаешь. Ты не знаешь, что я не сплю по ночам. Что я курю по пачке в день. Что я пью пиво, чтобы не разреветься. Что у меня позавчера была паническая атака, и я лежала на полу и думала, что умираю. Ты не знаешь, что наши дети спрашивают, почему мама не смеётся. Ты ничего не знаешь.
Он закрыл лицо руками. Я продолжала:
— Ты запрещаешь мне общаться с другими. А знаешь, что? Я общаюсь. Не сплю — но общаюсь. Потому что там, в этих переписках, я ещё существую. Там я не твоя тень, не твоя ошибка, не твоя пещера. Там я — просто я. И мне это нужно. Ты понимаешь? Нуж-но.
— Понимаю, — сказал он глухо.
— Врёшь. Ты думаешь, это месть. Что я тебе мщу. А это не месть. Это... я не знаю, как назвать. Кислородная маска. Ты мне душу переехал катком, понимаешь? Ты её расплющил. А теперь она пытается снова стать объёмной.
Он поднял голову.
— Я хочу, чтобы мы попробовали заново.
— Заново не получится. У нас дети. У нас эта история. У нас всё это...
Я обвела рукой кухню. Грязную посуду, пепельницу, пустую банку из-под пива, его табурет у стены. Всё это — наша жизнь. Наша с ним реальность, из которой не выйти просто так, через дверь.
— Тогда что? — Он почти крикнул. — Что ты предлагаешь? Разойтись? Разрушить детям жизнь?
— Детям мы уже разрушили. Когда ты ушёл. А теперь мы просто добиваем. Тихо. Аккуратно. Каждый день по капле.
Он встал, прошёлся по кухне, остановился у окна. Того самого, где я обычно стою. Посмотрел на улицу. Там шёл снег — первый нормальный снег за эту зиму.
— Я не знаю, как нам быть, — сказал он тихо. И это было самое честное, что я от него слышала за два года.
— Я тоже не знаю.
Он повернулся ко мне.
— Но ты же ещё... ты же хоть что-то чувствуешь ко мне?
Я задумалась. Это был самый трудный вопрос за всё время.
— Чувствую, — сказала я наконец. — Вину. Обиду. Злость. Что ты со мной сделал и продолжаешь делать. Но это не любовь. Это другое.
— А любовь была?
— Была. До неё. До всего.
Он вернулся к столу. Взял мою пачку, вытащил сигарету. Он не курил уже лет пять, но тут закурил. Я не стала останавливать.
— Я думал, ты простила.
— Я тоже так думала.
Мы курили молча. Две сигареты. Два взрослых человека, которые не знают, как жить дальше.
Звонок
Сегодня утром зазвонил телефон. Я взяла трубку. Молчание. Дыхание.
— Алло.
— Это я.
Я узнала её голос. Сразу. По первым двум словам.
— Что тебе нужно?
— Я просто хотела сказать... — Она запнулась. — Я уезжаю. В другой город. Навсегда. Я просто хотела, чтобы ты знала: он тебя не любит. Он вернулся, потому что испугался. А я его любила. Правда.
— Ты это уже писала. Два года назад. Нового ничего?
— Он тебе счастья не даст. Он никому его не даст. Он пустой.
— Спасибо за информацию. Счастливого пути.
Я отключилась. Руки не дрожали. Вообще. Я посмотрела на телефон, потом на мужа, который спал в соседней комнате, и вдруг поняла: мне всё равно. Вот прямо совсем. Её слова, её голос, её «любила» — это больше не имеет ко мне отношения.
И это, наверное, самое страшное.
Потому что когда тебе всё равно, ты больше не жертва. Но ты и не победитель. Ты просто человек, который перестал чувствовать.
Я взяла телефон и открыла переписку с Андреем.
«Привет. Как дела?»
Ответ пришёл через минуту.
«Нормально. Ты чего не спишь?»
«Не спится. Слушай, а ты когда-нибудь любил так, что потом не мог разлюбить?»
Пауза. Долгая. Потом:
«Любил. И знаешь что? Разлюбил. Со временем. Всё проходит».
«Даже пещера?»
«Что?»
«Не обращай внимания. Просто мысли вслух».
Я нажала «выход» и положила телефон на стол. Экран погас. На кухне было тихо. Только холодильник гудел да часы тикали над дверью.
Потом из спальни вышел муж. Заспанный, в мятой футболке. Посмотрел на меня.
— Ты опять не спала?
— Нет.
— Кто звонил?
— Она.
Он остановился. Замер на полпути к чайнику.
— И что?
— Ничего. Уезжает. Просила передать, что ты пустой.
Он ничего не ответил. Налил воды, поставил чайник, сел за стол. Молчал. Потом сказал:
— Может, сходим куда-нибудь? В кино? В парк? С детьми.
Я посмотрела на него. На его лицо — уже не молодое, с морщинами у глаз. На руки, которые когда-то обнимали меня так, что мир исчезал. И не почувствовала ничего.
— Давай, — сказала я. — Сходим.
Потому что надо. Потому что дети. Потому что суббота.
Но не потому, что хочется.
Я не знаю, чем закончится эта история. Может быть, мы разведёмся через месяц. Может, через год. Может, доживём вместе до старости, как два соседа по коммуналке, и будем вспоминать эту зиму как самый тёмный период, который мы всё-таки пережили.
А может, я однажды соберу вещи, возьму детей и уйду. Не к Андрею — с ним мы, скорее всего, никогда не встретимся. Просто уйду. В новую жизнь. Где не надо пить пиво по вечерам, чтобы заглушить вину. Где не надо курить в вытяжку. Где можно будет смеяться — просто так, без повода, как раньше.
Но пока — я здесь. На этой кухне. С этой банкой из-под кукурузы, полной окурков. С этим мужчиной, которого я когда-то любила. С этими детьми, которых я люблю до боли, до хруста в груди.
Позавчера я лежала на полу и думала, что умираю. А вчера я испекла блины. Дети ели и смеялись. Муж сидел рядом и смотрел на меня тем самым взглядом — виноватым, испуганным, надеющимся.
А я смотрела в окно. Там шёл снег. И я думала: может, когда-нибудь я снова смогу дышать. Не через раз. Не через боль. Просто дышать.
Но пока — я курю. И пью пиво. И переписываюсь с теми, кто влюбляется в меня через экран. И не знаю, кто виноват. Он? Я? Та девушка? Обстоятельства?
Секса нет. Если даже есть — механический. Без эмоций.
Вот так и живём.
Пепел падает в банку. Звук — как маленький выстрел.
Прошло три дня после того разговора. Мы сходили в кино. Взяли попкорн, дети радовались, муж держал меня за руку в темноте зала. Я не отдёрнула руку. Но и не сжала в ответ. Просто позволила ей лежать в его ладони — как неодушевлённый предмет.
После фильма гуляли по парку. Снег хрустел под ногами, Алиса ловила снежинки ртом, Пашка запускал в отца снежками. Почти идиллия. Я шла чуть позади и думала: вот она, нормальная семья. Со стороны — просто картинка. А внутри — знаете что? Внутри — картонная коробка. Красивая снаружи, пустая внутри.
Вечером он опять полез с поцелуями. Я мягко отстранилась.
— Прости, — говорю. — Не могу.
— Совсем?
— Совсем. Пока. Может, потом. Не знаю.
Он лёг на свою половину кровати. Молчал. Потом сказал в темноту:
— Это из-за тех переписок? Ты кого-то полюбила?
— Нет. Я не полюбила. Просто перестала хотеть.
— Меня?
— Вообще.
И это было правдой. Я перестала. Не его конкретно — а всё. Себя. Свои чувства. Свою жизнь. Я превратилась в функцию. В механизм. В автомат по производству нормальности.
Он повернулся ко мне. В темноте я видела только силуэт.
— Я тебя всё ещё люблю, — сказал он.
— Это ничего не меняет.
— Почему?
— Потому что каток. Ты проехался катком. Понимаешь? Не ножом, не кулаком — катком. Асфальтовым. И то, что осталось, — это лепёшка. А из лепёшки человека заново не слепишь.
Он долго молчал. Потом встал, ушёл на кухню. Я слышала, как хлопнула дверца холодильника. Потом щелчок зажигалки. Он курил. Впервые за много лет.
Я лежала и думала: может, это и есть наша новая близость? Две сигареты на кухне в три часа ночи. Два человека, которые не знают, как жить.
Утром я встала раньше всех. Сделала кофе. Посмотрела на телефон: три новых сообщения. От Андрея: «Доброе утро. Как спалось?» От ещё одного парня — комплимент. От третьего — какой-то мем.
Я не ответила никому. Просто положила телефон экраном вниз и стала жарить всё ту же бесконечную яичницу.
И вдруг поняла: я не хочу больше переписок. Я не хочу виртуальной жизни. Я хочу настоящей. Но настоящая — вот она, здесь, на этой кухне. И она мне не нравится.
Значит, надо что-то менять. Не мужа. Не любовников. Себя.
Смогу ли? Не знаю.
Но впервые за два года я хотя бы задала себе этот вопрос. И это уже что-то.