Дима пришёл без звонка. Для него это было нормально, а для меня — каждый раз как серпом по сердцу. Если сын является на порог, не предупредив, да ещё и с цветами, значит, случилось что-то такое, от чего мне потом захочется выпить валерьянки прямо из пузырька.
В тот вечер я как раз домывала полы в коридоре. Услышала, как ключ поворачивается в замке, и замерла с тряпкой в руке. Дима вошёл, стряхивая снег с ботинок прямо на мокрый линолеум, и протянул мне букет хризантем.
— Мам, привет. Ты одна? — спросил он, целуя меня в щёку и проходя на кухню так, будто всё ещё жил здесь.
Я пошла за ним, вытирая руки о передник. Хризантемы были жёлтые, крупные, но какие-то безжизненные, словно их купили в последний момент в переходе метро. Я знала этот сорт цветов. Дима дарил мне такие ровно два раза в жизни: когда влез в долги по кредитке и когда разводился с Верой. Оба раза он чувствовал себя виноватым. Оба раза ему было что-то от меня нужно.
— У меня чисто, можешь не разуваться, — сказала я с иронией, кивая на мокрый пол. — Рассказывай.
Дима сел на табуретку, расстегнул куртку и опустил голову. Я смотрела на его макушку, на раннюю лысину, и думала о том, что мой мальчик уже взрослый мужик, а ведёт себя как подросток, который разбил соседское окно мячом.
— Мам, только не кричи, — начал он, и я внутренне приготовилась к худшему. — У Веры проблемы. Её с Дашкой выселяют со съёмной квартиры.
Я медленно опустилась на стул напротив. Вот уж чего не ожидала услышать, так это имя бывшей невестки. Вера и я не общались с самого развода. Точнее, она со мной не общалась, считая, что я недостаточно защищала её интересы перед сыном. А теперь, значит, проблемы у Веры. И Дима, мой Дима, стоит передо мной и просит за неё.
— В каком смысле выселяют? — спросила я спокойно.
— Хозяин квартиру продаёт. Покупатели въезжают через две недели. Вере с Дашкой идти некуда. У неё родители в деревне, там школу не найти. А Дашке учиться, сама понимаешь.
— И ты решил, что они поедут ко мне? — я не спрашивала, я утверждала.
Дима поднял на меня глаза. У него был тот самый взгляд побитой собаки, который действовал безотказно, когда ему было двенадцать и он приносил двойку по математике.
— Мам, ненадолго. Месяц, максимум два. Я помогу с деньгами. Ты же не оставишь внучку на улице?
Внучка. Вот козырь, который он вытащил из рукава. Моя Дашка, худенькая, светловолосая, с грустными глазами не по годам. Она родилась, когда у Димы и Веры ещё всё было хорошо. Я помнила, как держала её на руках в роддоме, как она спала у меня на груди, смешно причмокивая во сне. Сейчас ей уже девять, и она звонит мне раз в неделю по видео, рассказывает про школу, про подружек. Я вижу, что она растёт нервной, дёрганой, потому что мать постоянно в стрессе, а отец появляется раз в полгода с подарками и чувством вины.
— А где она будет жить? — спросила я. — Комната у меня одна свободная. Вера с Дашкой вдвоём в ней поместятся?
— Поместятся, — быстро закивал Дима. — Они не гордые. Вера сказала, что будет тихо как мышь.
Я усмехнулась. Веру я знала пять лет, пока она была моей невесткой. Тихая Вера — это как тихий ураган. Она могла молчать неделями, а потом взорваться так, что соседи вызывали полицию. Но сейчас на кону стояла Дашка, и я не могла отказать.
— Ладно, — сказала я. — Пусть переезжают. Но ты мне обещаешь: в течение двух месяцев ты находишь им другое жильё. И помогаешь деньгами. Серьёзно помогаешь, а не так, как обычно, — сотку на карту и забыл.
— Обещаю! — Дима вскочил, обнял меня, и я почувствовала, как от него пахнет чужими духами.
Позже, лёжа в постели без сна, я прокручивала в голове этот разговор. Два месяца. Всего два месяца. Я справлюсь. У меня большая трёхкомнатная квартира, оставшаяся ещё от родителей. Места хватит всем. И потом, Дашка будет рядом, а это главное.
Через три дня Вера въехала. Она появилась на пороге с двумя клетчатыми сумками и картонной коробкой, перевязанной скотчем. За ней, уцепившись за ручку чемодана на колёсиках, стояла Даша.
— Здравствуйте, Галина Ивановна, — сказала Вера сухо, оглядывая коридор так, будто приценивалась к обстановке. — Спасибо, что приютили.
— Проходите, — я посторонилась, пропуская их внутрь. — Разувайтесь, в доме чисто.
Вера сняла сапоги и поставила их прямо на мою обувную полку, даже не спросив разрешения. Я сделала вид, что не заметила. Даша, наоборот, аккуратно составила свои ботиночки в уголок и подошла ко мне.
— Привет, бабуль, — сказала она тихо.
Я обняла её, прижала к себе и почувствовала, как она дрожит. То ли от холода, то ли от напряжения.
— Привет, мышонок. Хочешь чаю с сырниками?
— Хочу, — она улыбнулась впервые за вечер.
На кухне я усадила Дашу за стол, налила ей чаю в любимую кружку с зайцами и достала из холодильника вчерашние сырники. Вера тем временем ходила по комнате, которую я им выделила, и передвигала мебель. Я слышала, как скрипит диван, как стучат ящики комода. Она обустраивалась. Основательно, как будто не на два месяца, а навсегда.
— Ба, а мама долго будет сердиться? — вдруг спросила Даша, не поднимая глаз от тарелки.
— На кого сердиться?
— На папу. И на тётю Лену.
Я замерла. Так, значит, ребёнок уже всё знает. Зря я надеялась, что Даша слишком маленькая, чтобы понимать взрослые разборки.
— Твоя мама просто устала, — сказала я осторожно. — Когда взрослые устают, они иногда выглядят сердитыми. Но она тебя очень любит.
Даша кивнула, но я видела, что она мне не поверила.
Вера вошла на кухню как раз в тот момент, когда я наливала себе чай. Она окинула взглядом стол, плиту, холодильник.
— Галина Ивановна, можно я свою еду на отдельную полку поставлю? — спросила она тоном, который не подразумевал отказа.
— Конечно, — сказала я. — Вторая полка свободна.
— Вот и отлично.
Она открыла холодильник, переставила мои кастрюли и банки так, чтобы освободить место для своих продуктов, и начала выкладывать на полку творог, яйца, масло. Я смотрела на этот молчаливый захват территории и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Но я сдержалась. Ради Даши.
Вечером, когда Вера ушла в душ, Даша забралась ко мне на диван и прижалась к боку.
— Бабуль, а ты не выгонишь нас? — спросила она шёпотом.
— С чего ты взяла? — я погладила её по голове.
— Просто мама сказала, что мы теперь никому не нужны. Даже тебе.
Я сжала зубы. Значит, Вера уже настраивает ребёнка, внушает ей, что они одиноки и брошены. Умно. Очень умно. Так она привязывает Дашу к себе и делает меня врагом в глазах внучки.
— Ты нужна мне всегда, — сказала я твёрдо. — Что бы ни происходило между взрослыми, помни: ты — моя внучка, и я тебя люблю.
Даша уткнулась носом в мой халат и засопела. А я сидела и думала, что два месяца — это очень долгий срок.
Первая неделя прошла относительно спокойно. Вера вела себя как тень: уходила рано утром на работу, возвращалась поздно вечером, почти не попадаясь мне на глаза. Даша ходила в школу, делала уроки на кухонном столе, помогала мне мыть посуду. Я даже начала думать, что Дима был прав и мы сможем ужиться.
Но потом начались выходные.
В субботу Вера проснулась в одиннадцать, вышла на кухню в моём халате и заявила, что ей нужна отдельная полка в ванной. Я молча выделила ей левую половину шкафчика. Вечером она попросила у меня утюг, а на следующий день — фен, и каждый раз с таким видом, будто я обязана обеспечивать её быт.
А потом начались разговоры. Долгие, горькие, с бесконечными жалобами на Диму.
— Он нас бросил, Галина Ивановна, — говорила Вера, помешивая ложечкой чай. — Просто взял и ушёл к этой молодой. А ведь я ему лучшие годы отдала. Я сидела с Дашкой, пока он карьеру строил. Я ночей не спала, когда она болела. И вот благодарность.
Я кивала, потому что отчасти она была права. Дима действительно поступил некрасиво. Он ушёл от Веры, когда Даше было пять, быстро сошёлся с Леной, которая была моложе его на десять лет, и теперь ждал от неё ребёнка. Я никогда не одобряла такой поспешности, но и вмешиваться в его жизнь не хотела. В конце концов, он взрослый мужчина и сам отвечает за свои решения.
— Он алименты платит? — спросила я однажды.
— Платит, — нехотя признала Вера. — Но этого же мало. Ребёнку одежда нужна, кружки, репетитор по английскому. Я одна тяну, понимаете?
— Понимаю, — сказала я. — Но и ты пойми: я не могу решить ваши проблемы. Я просто дала вам крышу над головой.
Вера поджала губы и ничего не ответила. Но по её лицу было видно, что она считает иначе. В её глазах я была матерью Димы, а значит, обязана была расплачиваться за его грехи.
Через две недели после переезда Веры я заметила, что в доме стали пропадать вещи. Сначала исчезла моя любимая кастрюля, потом — пара полотенец, потом — банка моего фирменного малинового варенья. Вера ничего не говорила, а я не спрашивала, боясь спровоцировать конфликт.
Даша становилась всё тише. Она перестала смеяться, перестала рассказывать про школу. Приходила, делала уроки и уходила в комнату, где сидела в телефоне часами. Я пыталась её расшевелить, пекла пироги, покупала раскраски, но она только вежливо благодарила и снова замыкалась в себе.
— Даш, у тебя что-то случилось? — спросила я однажды, когда мы остались вдвоём.
— Всё нормально, — ответила она, не поднимая глаз от экрана.
— Ты можешь мне рассказать. Я не передам маме.
Даша помолчала, потом отложила телефон и посмотрела на меня.
— Ба, а почему папа нас не любит?
У меня ёкнуло сердце.
— Он вас любит, — сказала я как можно увереннее. — Просто мы, взрослые, иногда делаем глупости.
— Тогда почему он живёт с другой тётей? — Даша хмурилась совсем как Димка в детстве. — Мама говорит, что тётя Лена его увела. Это правда?
— Это сложный вопрос, — я запнулась, не зная, как объяснить девятилетней девочке, что её отец — слабый человек, который не умеет держать слово.
— Значит, правда, — Даша вздохнула и снова взяла телефон.
Я вышла из комнаты с тяжёлым сердцем. Вера отравляла ребёнка своей обидой, а я ничего не могла сделать. И самое страшное было в том, что, по закону, она была матерью и имела полное право воспитывать дочь так, как считала нужным, даже если это калечило детскую психику.
Так прошёл март. Наступил апрель, и вместе с ним грянул новый звонок от Димы. Тот самый, который перевернул мою жизнь окончательно.
— Мам, там такое дело… — голос сына звучал виновато, и я уже знала, что ничего хорошего он не скажет. — Лене нужно где-то пожить. Совсем ненадолго.
Я стояла посреди кухни с телефоном в одной руке и половником в другой. За стеной Вера громко смеялась над каким-то видео в телефоне, а Даша делала уроки за столом. И в этот момент я поняла, что моя квартира скоро превратится в филиал военных действий, где двум женщинам моего сына будет тесно даже в трёх комнатах.
— Дима, ты в своём уме? — спросила я тихо, чтобы не услышала Вера.
— Мам, ну пожалуйста! Лена на шестом месяце, её выселяют со съёмной квартиры, она в положении, ей нельзя нервничать. Ты же понимаешь, она носит твоего внука!
У меня потемнело в глазах.
— Ты понимаешь, что я скажу Вере? — прошептала я.
— Мам, они же взрослые люди. Договорятся.
— Когда Лена должна переехать?
— В пятницу. Я помогу с вещами.
Я положила трубку и села на табуретку. Даша подняла голову от тетрадки.
— Ба, ты чего?
— Ничего, мышонок. Просто устала.
До пятницы оставалось три дня. Три дня, чтобы придумать, как сказать Вере, что её бывшего мужа новая жена будет жить с нами под одной крышей. Три дня, чтобы подготовиться к катастрофе, которая, я знала, неизбежна.
После звонка Димы я не спала всю ночь. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и думала, как сказать Вере, что через три дня в моей квартире появится её бывшая соперница. Та, которую она называла не иначе как «эта вертихвостка» и «разлучница». Та, из-за которой, по версии Веры, рухнула её семья.
Утром я встала раньше обычного, сварила кофе и села на кухне ждать, когда Вера выйдет из своей комнаты. Даша уже убежала в школу. За окном моросил апрельский дождь, и капли барабанили по жестяному отливу с такой назойливостью, что мне хотелось заткнуть уши.
Вера появилась в половине восьмого. Она вошла на кухню в моём махровом халате, который я ей не давала, и молча потянулась к чайнику.
— Вера, нам надо поговорить, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Она замерла с чайником в руке, потом медленно повернулась ко мне. По её лицу скользнула тень подозрения.
— О чём, Галина Ивановна?
— Присядь, пожалуйста.
Вера поставила чайник на плиту, но садиться не стала. Стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня сверху вниз, хотя я тоже не сидела.
— Дима вчера звонил, — начала я, чувствуя, как пересыхает в горле. — У его жены, у Лены, проблемы с жильём. Хозяйка съёмной квартиры выселяет её. Лена в положении, на шестом месяце. Дима просит, чтобы она пожила у меня.
Вера побледнела. Не покраснела от гнева, а именно побелела — так, что стали видны даже веснушки на переносице, которые обычно скрывал тон кожи.
— Что? — выдохнула она, и это короткое слово прозвучало как удар хлыста.
— Я понимаю, что это неожиданно. Но Лене некуда идти. Она беременна. Это ненадолго.
Вера расхохоталась — хрипло, зло, совсем не весело.
— Ненадолго? Галина Ивановна, вы в своём уме?! Вы предлагаете мне жить под одной крышей с женщиной, которая разрушила мою семью?! С той, которая спит с моим бывшим мужем и носит его ребёнка?!
— Я не предлагаю, — ответила я твёрдо. — Я ставлю тебя перед фактом. Эта квартира моя. И я приняла решение.
— Вы приняли решение?! — Вера почти кричала. — А меня вы спросили?! Я здесь живу, моя дочь здесь живёт! Вы хотите, чтобы Даша каждый день видела эту особу? Чтобы она спрашивала меня, почему папа живёт с тётей Леной, а не с нами?
— Даша и так это знает, — сказала я тихо.
Вера осадила себя, словно её ударили. На мгновение в кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая только шумом дождя за окном.
— Это другое, — произнесла она уже спокойнее, но с горьким упрямством. — Одно дело знать, другое — видеть каждый день её живот. Её лицо. Её вещи в ванной.
— Я понимаю, — я подошла к ней ближе, пытаясь сократить расстояние, которое вдруг выросло между нами до размеров футбольного поля. — Но Лене тоже непросто. Она молодая, она ждёт ребёнка. Ей страшно. Ты сама была беременной, вспомни, каково это — остаться без крыши над головой.
Вера отвернулась к окну. Я видела, как напряглась её спина, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край столешницы.
— Когда она въезжает? — спросила она глухо.
— В пятницу.
— Значит, у меня есть три дня, чтобы придумать, как объяснить Даше, почему папа снова всех бросил и спрятался за вашу спину.
— Дима никого не бросил, — возразила я, хотя сама в это не верила. — Он пытается всем помочь.
— Он пытается усидеть на двух стульях, Галина Ивановна, — Вера повернулась и посмотрела мне прямо в глаза. — И вы ему в этом помогаете. А потом удивляетесь, почему он так и не научился отвечать за свои поступки.
Она вышла из кухни, и я услышала, как закрылась дверь её комнаты. Даже не хлопнула, а закрылась с тихим, леденящим щелчком — так закрывают дверь люди, которые приняли решение и больше не намерены обсуждать его вслух.
До пятницы Вера со мной почти не разговаривала. Она возвращалась с работы, забирала Дашу из школы, ужинала в своей комнате и не выходила до утра. Её молчание было тяжелее любого скандала. Я чувствовала себя предательницей, хотя умом понимала, что никакого предательства не совершила. Просто пыталась помочь всем, кто вошёл в мою жизнь не по моей воле.
В пятницу утром я проснулась с ощущением надвигающейся грозы. За окном всё ещё лил дождь. Я убрала квартиру, протёрла полы, освободила полку в ванной и шкаф в прихожей. Ровно в полдень раздался звонок в дверь.
Я открыла. На пороге стояла Лена — невысокая, круглолицая, с большим животом, который она обхватывала обеими руками, словно защищая. На ней было серое пальто, явно тесноватое в талии, и вязаная шапка, сбившаяся набок. За спиной у неё возвышался Дима с двумя сумками в руках.
— Здравствуйте, Галина Ивановна, — сказала Лена тихо, почти шёпотом. — Простите меня, пожалуйста. Я постараюсь не доставлять вам хлопот.
— Проходи, Лена, — я посторонилась и пропустила её внутрь.
Дима занёс сумки, поставил их в коридоре и, не раздеваясь, сказал:
— Мам, я побегу. У меня совещание через час. Лена расскажет, что куда класть. Спасибо тебе огромное.
Он чмокнул меня в щёку и исчез, даже не дождавшись ответа. И я осталась стоять в прихожей наедине с новой гостьей, которая разувалась медленно и осторожно, боясь сделать лишнее движение.
— Вы не думайте, я не навсегда, — заговорила Лена, распрямляясь. — Дима обещал найти вариант в течение месяца. Я просто на последних месяцах плохо себя чувствую, токсикоз, давление скачет. Врач сказал, что нервничать нельзя.
— Здесь ты нервничать не будешь, — сказала я, хотя сама не верила ни единому своему слову. — Проходи в зал, я покажу, где можно расположиться.
Лена сделала шаг вперёд и замерла. Я проследила за её взглядом и увидела Веру. Та стояла в дверях своей комнаты, одетая в чёрное домашнее платье, и смотрела на Лену так, как смотрит коршун на добычу.
— Значит, правда, — произнесла Вера ледяным тоном. — Приползла. В мой дом.
— Вера, это дом Галины Ивановны, — ответила Лена спокойно, и я услышала в её голосе ту самую сталь, которая прячется за мягкостью. — Я здесь по приглашению хозяйки. Как и ты.
Вера сделала шаг вперёд. Её губы дрожали от ярости.
— Ты хоть понимаешь, что ты сделала с моей семьёй? Ты увела у меня мужа. Ты разрушила Дашкино детство. И теперь ты смеешь стоять здесь и говорить со мной таким тоном?
— Я никого не уводила, — сказала Лена, и голос её дрогнул. — Дима сам принял решение. Он взрослый человек. И я не обязана перед тобой оправдываться.
— Не обязана? — Вера почти выплюнула это слово. — Ты живёшь за счёт моего бывшего мужа, носишь его ребёнка, а теперь ещё и поселилась в квартире его матери. Ты паразит, вот ты кто. Обыкновенный паразит.
— Хватит! — я встала между ними, раскинув руки, как регулировщик на перекрёстке. — Обе замолчите. Здесь живёт моя внучка, и я не позволю вам устраивать при ней цирк.
Даша действительно стояла в глубине коридора, прижавшись к стене. Я не заметила, когда она вышла из комнаты. Её глаза были широко распахнуты, и в них застыл страх — тот самый страх, который я так надеялась никогда не увидеть в глазах собственной внучки.
— Даша, иди к себе, — сказала я как можно мягче.
Она не двинулась с места.
— Ба, а тётя Лена теперь будет жить с нами? — спросила она тихо.
— Да, — ответила я, не видя смысла лгать. — Некоторое время.
— А папа?
— Папа будет приходить. Он вам всё объяснит.
Даша перевела взгляд на мать. Вера стояла, сжав кулаки, и молчала. Потом резко развернулась и ушла в свою комнату. На этот раз дверь хлопнула так, что в коридоре зазвенела люстра.
Лена вздохнула и опустилась на пуфик в прихожей. Её лицо посерело.
— Галина Ивановна, может, мне лучше уйти? — спросила она безжизненно. — Я не хочу, чтобы из-за меня у вас были неприятности.
— Поздно, — сказала я. — Ты уже здесь. И ты носишь моего внука. Останешься. Но я установлю правила, которые вы обе будете соблюдать. Иначе я выгоню вас всех, включая Диму, а Дашу оставлю у себя.
Лена кивнула, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза. Она быстро смахнула её рукой.
— Я буду соблюдать, — прошептала она. — Я не хочу скандалов. Честное слово.
Я достала из ящика стола лист ватмана и чёрный маркер. Руки у меня дрожали, но я старалась писать разборчиво. «График пользования квартирой. Приказ № 1. Утверждено Галиной Ивановной, собственником жилья». Дальше я вывела столбиком: «Ванная комната: Вера — с семи до семи тридцати утра, Лена — с семи тридцати пяти до восьми. Вечером Вера — с девяти до полдесятого, Лена — с полдесятого до десяти. Кухня: утро — Лена, потому что ей на работу к девяти. Вечер — Вера, потому что она возвращается позже. Холодильник: вторая полка — Вера, третья полка — Лена. Мои продукты на первой и четвёртой. Шампуни в ванной: левая полка — Вера, правая — Лена. Стиральная машина: Вера — вторник и пятница, Лена — среда и суббота».
Я повесила ватман на стену в коридоре, приклеив его скотчем к обоям. Получилось уродливо, но надёжно.
— Это временная мера, — сказала я, обернувшись к Лене, которая всё ещё сидела на пуфике. — Если вы не сможете жить по этому графику, я развожу вас по разным адресам. И пусть Дима решает, кто останется со мной, а кто поедет в общежитие.
Лена прочитала график, и я заметила, как дрогнули её губы.
— Я поняла, — сказала она. — Спасибо вам.
Из комнаты Веры не доносилось ни звука. Но я знала, что она слышала каждое моё слово. Знала и то, что её молчание — худший из возможных ответов.
Первые дни прошли в гробовой тишине. Вера и Лена не разговаривали друг с другом вообще. Они передвигались по квартире, как призраки: одна входила в кухню — другая немедленно выходила, одна занимала ванную — другая ждала в коридоре, глядя в телефон. График соблюдался с точностью до минуты, и это было жутко. Так, наверное, соблюдают режим в тюрьме — не потому что уважают правила, а потому что боятся наказания.
Даша наблюдала за всем этим молча. Она перестала рисовать, перестала смотреть мультики. Сидела в своей комнате и делала вид, что учит уроки, хотя я несколько раз замечала, что она просто листает страницы учебника, не читая.
— Даш, пойдём погуляем в парк? — предложила я однажды.
— Не хочу, — ответила она ровным голосом. — У меня голова болит.
Я потрогала её лоб — он был прохладным. Голова болела не от температуры. Голова болела от напряжения, которое висело в воздухе плотной завесой.
На пятый день случился первый прокол. Лена задержалась в ванной на десять минут дольше, чем было разрешено графиком. Вера стояла в коридоре с полотенцем в руках и барабанила пальцами по стене.
— Ты скоро? — спросила она сквозь дверь.
— Простите, я сейчас, — донёсся изнутри виноватый голос Лены.
— Уже десять минут лишних, — Вера повысила голос. — У меня по графику с девяти.
Дверь открылась, и Лена вышла, кутаясь в халат. Лицо у неё было красное, распаренное.
— Извини, пожалуйста. Мне душно стало, я немного посидела, боялась упасть.
— Надо было смотреть на часы, — отрезала Вера и зашла в ванную, демонстративно протерев ручку двери полотенцем, словно после прокажённой.
Лена ничего не ответила, но я видела, как у неё задрожал подбородок. Она прошла в свою комнату и закрыла дверь — тихо, как всегда. А я осталась в коридоре, глядя на ватман с графиком, и думала о том, что правила, написанные маркером, не могут регулировать ненависть. Ненависть — она как вода, всегда найдёт щель, чтобы просочиться.
Прошло две недели с тех пор, как Лена поселилась у меня. Две недели, которые показались мне двумя годами. Квартира, раньше пахнувшая пирогами и лавандовым освежителем, теперь пропахла напряжением. Оно сочилось из стен, как сырость в старом доме, и пропитывало всё: одежду, бельё, даже еду, которую я готовила.
Холодильник стал главным полем битвы.
Всё началось с мелочей. Сначала Вера переложила Ленин йогурт со своей полки на общую. Лена, ничего не сказав, вернула йогурт на место, но поставила его так, что он занял собой почти всю полку. На следующий день Вера подвинула Ленину сметану в самый угол, а на освободившееся место водрузила кастрюлю с борщом. Лена снова переставила всё обратно. Они не произносили ни слова, но их руки, двигавшие кастрюли и банки, говорили громче любого крика.
Я пыталась не вмешиваться. Думала, что со временем они устанут, что быт притрётся, что инстинкт самосохранения окажется сильнее вражды. Я ошибалась.
Однажды в четверг я стояла у кухонного окна и смотрела, как Вера медленно, с достоинством, открывает дверцу холодильника. Она взяла мою банку с малосольными огурцами — ту самую, которую я засолила прошлым летом, с укропом и чесноком, по маминому рецепту, — и переставила её в дальний угол. Не на Ленину полку, а просто в глубь, за кастрюли, туда, где лежали забытые пакеты с зеленью. Потом она закрыла холодильник, взяла кружку с чаем и села за стол, глядя в телефон с таким видом, будто ничего не произошло.
Через две минуты на кухню вошла Лена. Она была бледная, с тёмными кругами под глазами — последние дни ей нездоровилось, и я несколько раз слышала, как её тошнит по утрам. Лена открыла холодильник, достала банку с огурцами и поставила её обратно, на центральную полку, где та стояла всегда.
Вера не подняла глаз от телефона, но я заметила, как напряглись её плечи.
— Вера, это общая полка, — произнесла Лена ровным голосом, не оборачиваясь. — Не нужно ничего переставлять.
Вера отодвинула кружку. Ложка звякнула о блюдце с такой силой, что я вздрогнула.
— Общая, — повторила Вера, растягивая слово, как резину. — Именно. Общая. Значит, мои вещи будут стоять там, где я их поставила. Или ты решила, что раз под нашего мужика легла, то теперь везде хозяйка?
Лена медленно повернулась. Её лицо побелело ещё сильнее, но голос оставался спокойным, и от этого спокойствия веяло ледяной сталью.
— Я не ложилась под твоего мужика, Вера. Ты сама выгнала его из дома за год до того, как мы познакомились. И я не хозяйка. Я просто прошу не трогать мои продукты.
— Твои продукты? — Вера вскочила со стула. — А ты кто здесь вообще такая, чтобы иметь здесь свои продукты?! Ты здесь никто! Ты временная ошибка моего бывшего мужа, которую он бросит через год, как только родишь!
— Замолчи, — сказала я громко, но они меня не слышали.
Лена покачнулась и схватилась за спинку стула. Я увидела, как у неё побелели костяшки пальцев.
— Я ношу ребёнка Димы, — проговорила она тихо, но отчётливо. — Если я сейчас начну нервничать, если со мной что-то случится, отвечать будешь ты. Перед ним и перед законом. Ты этого хочешь?
— Ах ты!.. — Вера рванулась вперёд, и я встала между ними, раскинув руки, как тогда, в день приезда Лены.
— Хватит! — закричала я. — Обе замолчите! Это моя кухня! Моя! Вы здесь обе — гостьи моего сына, который подселил вас ко мне, а сам спрятался в своей съёмной двушке и делает вид, что так и надо. Стыдно вам? Хоть немного стыдно?!
Вера смерила меня взглядом, полным такого презрения, что у меня перехватило дыхание.
— Стыдно? — переспросила она. — А вам, Галина Ивановна, не стыдно покрывать его и его новую бабу? Вы же мать. Вы должны были приструнить его, когда он бросил семью. А вы что сделали? Открыли двери для разлучницы.
— Я открыла двери для беременной женщины, — ответила я твёрдо, хотя в груди всё сжималось от обиды. — Для женщины, которой некуда идти. Как и тебе месяц назад.
— Это другое, — отрезала Вера.
— Ничего не другое, — я покачала головой. — Ты была в таком же положении и получила помощь. А теперь ты готова выгнать на улицу такую же, как ты. Только потому, что она заняла твоё место рядом с Димой. Но её вины в том нет. Дима сам выбрал, и ты это знаешь.
Вера открыла рот, чтобы ответить, но осеклась. Из коридора донёсся тихий звук — шорох ткани, едва различимый, но достаточный, чтобы мы все обернулись.
В дверях кухни стояла Даша. Она была босая, в пижаме со слониками, которую я подарила ей на прошлый день рождения. В одной руке она держала плюшевого зайца с оторванным ухом, в другой — телефон. Её глаза были полны слёз, но она не плакала, а просто стояла и смотрела на нас.
— Дашка, — выдохнула Вера и сделала шаг к дочери, но та отшатнулась.
— Вы всё время ругаетесь, — сказала Даша тихо, почти шёпотом. — Всё время. Мама ругается, бабушка ругается. Я не могу больше.
— Дашенька, мы не ругаемся, — начала было я, но Даша помотала головой.
— Нет, ругаетесь. Я слышу. Даже когда вы молчите, вы всё равно ругаетесь.
Лена опустилась на стул и закрыла лицо руками. Вера стояла, замерев, как статуя. А я смотрела на Дашу и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Ради неё я терпела всё. Ради неё я впустила в свой дом двух женщин, которые ненавидели друг друга. Ради неё я пыталась сохранить мир, которого не существовало.
— Иди ко мне, мышонок, — сказала я, протягивая к ней руки.
Даша медленно подошла и уткнулась лицом в мой халат. Заяц выпал из её пальцев и остался лежать на полу, глядя пуговичными глазами в потолок.
— Я хочу, чтобы папа приехал, — прошептала Даша мне в плечо. — И чтобы он всё исправил.
— Папа скоро приедет, — солгала я, гладя её по голове. — Обязательно приедет.
Но я знала, что Дима не приедет. Дима боялся этого дома. Боялся бывшей жены, беременной жены, матери и дочери, которые образовали вокруг него такой клубок проблем, что проще было не распутывать, а просто обрубить все концы и сбежать.
Дашу я отвела в её комнату, уложила в постель и сидела рядом, пока она не уснула. Потом вернулась на кухню. Вера стояла у окна, спиной ко мне. Лена всё ещё сидела за столом, обхватив живот руками.
— Завтра я позвоню Диме, — сказала я. — И пусть он решает, как мы будем жить дальше. Но до тех пор я запрещаю вам даже смотреть друг на друга. Ясно?
Ни Вера, ни Лена не ответили. Но мне было всё равно. В тот вечер я впервые поняла, что моя квартира перестала быть моим домом. Она стала залом ожидания, где четыре женщины — я, две невестки и маленькая внучка — ждали одного мужчину, который не спешил приходить.
Ночью я долго не могла уснуть. Встала, прошла в коридор и при свете ночника ещё раз посмотрела на свой ватман с графиком. Буквы, написанные чёрным маркером, расплылись перед глазами. Я поняла, что плачу. Молча, беззвучно, как не плакала с тех пор, как умер мой муж. Тогда я осталась одна, но верила, что справлюсь. Теперь я тоже была одна, но не верила уже ни во что.
Где-то в глубине квартиры скрипнула половица. Я обернулась и увидела Лену. Она стояла в дверях своей комнаты, закутанная в одеяло, и смотрела на меня.
— Галина Ивановна, — прошептала она, — можно я завтра уеду? Я сниму что-нибудь, комнату, угол. Я не могу больше. Мне страшно за ребёнка.
Я подошла к ней и взяла за руку. Ладонь у неё была холодная, как лёд.
— Никуда ты не поедешь, — сказала я. — Рожать на съёмном углу, без денег, без помощи? Нет. Мы что-нибудь придумаем.
Но я сама не знала, что именно можно придумать в ситуации, когда два взрослых человека отказываются быть взрослыми, а третий — мой родной сын — вообще исчез с горизонта.
Утром я позвонила Диме. Он не взял трубку. Я позвонила ещё раз и ещё. Потом написала сообщение: «Приезжай немедленно. Твоя дочь плачет, твоя бывшая жена доводит беременную, а я больше не могу». Ответ пришёл через час: «Мам, я на работе. Вечером заеду».
Вечером он не заехал.
И тогда я поняла то, что должна была понять давно. В этой войне каждый был сам за себя. И если я хочу спасти Дашу, мне придётся действовать в одиночку.
Дима не приехал ни вечером, ни на следующий день, ни через день. Я звонила ему каждое утро, но телефон либо был выключен, либо сбрасывался после первого гудка. Один раз трубку взяла Лена — случайно, потому что он забыл телефон у неё в комнате, — но я быстро повесила, поняв, что говорю не с сыном. Мне нужен был Дима, а не его беременная жена, которая сама нуждалась в защите.
На четвёртый день после истории с огурцами атмосфера в квартире накалилась до предела. Вера и Лена больше не притворялись, что соблюдают график. Они игнорировали его открыто, почти вызывающе. Вера нарочно задерживалась в ванной по двадцать минут сверх положенного, а когда Лена стучала в дверь и просила поторопиться, отвечала ледяным молчанием. Лена в ответ перестала убирать за собой посуду, оставляя тарелки и кружки на кухонном столе, хотя раньше за ней такого не водилось. Каждая мелочь была пропитана злым умыслом, и я уже не могла отделить случайность от провокации.
В субботу утром я проснулась с тяжеленной головой. Давление скакало вторую неделю, и врач в поликлинике, куда я сходила на днях, сказала, что мне категорически нельзя нервничать. Она выписала таблетки и посоветовала больше отдыхать. Отдыхать — в моей-то ситуации.
Я вышла на кухню и застала Веру, которая стирала что-то вручную в тазу. Стиральная машина стояла открытая, пустая, но Вера ею не пользовалась.
— Почему в тазу? — спросила я машинально.
— Потому что Лена заняла очередь, — ответила Вера, не поднимая головы. — Она вчера стирала свои вещи, хотя по графику была моя очередь. А теперь у неё опять накопилось, и она с утра заняла машину. Моё бельё лежит третий день, Галина Ивановна. Третий день. Вы понимаете?
Лена вошла на кухню в тот самый момент, когда Вера произнесла последнюю фразу. Она была в домашнем платье, которое уже не скрывало её большой живот, и держалась за поясницу — последние дни она ходила с трудом, жаловалась на боли в спине.
— Я не занимала машину, — сказала Лена тихо, но с достоинством. — Я только хотела постирать детские вещи. Те, что нам отдали знакомые. Их нужно простирать перед тем, как сложить.
— Детские вещи, — Вера выпрямилась, вытирая руки о полотенце. — Ты ещё и вещи для своего выблядка притащила в этот дом?
У меня потемнело в глазах. Такого слова я не слышала в своей квартире никогда, даже когда мы с мужем ссорились по-крупному. Это было за гранью.
— Вера, замолчи немедленно, — сказала я, но голос мой дрогнул.
Лена побледнела и схватилась за косяк двери. Её дыхание стало частым и неглубоким, как у загнанного зверька.
— Мой ребёнок — брат твоей дочери, — произнесла она, и каждое слово давалось ей с трудом. — По отцу. Ты можешь ненавидеть меня, но не смей оскорблять моего будущего сына.
— Сына, — Вера усмехнулась, но в её усмешке не было веселья, только яд. — Ты ещё не родила, а уже называешь его сыном. А вдруг девка будет? Или вообще не доносишь?
Я ударила ладонью по столу. Чашка подпрыгнула, и чай выплеснулся на скатерть.
— Вера! — закричала я. — Ты в своём уме?! Ты что говоришь?!
Вера посмотрела на меня, и я увидела в её глазах пустоту — ту самую, которая бывает у людей, переставших себя контролировать. Она не слышала ни меня, ни себя. Она была где-то там, в своём мире боли и ненависти, где всё было чёрно-белым, а она была главной жертвой.
— А что я такого сказала? — спросила она ровным голосом. — Я сказала правду. Эта женщина пришла в мою семью и разрушила её. Теперь она живёт в доме моей бывшей свекрови и рожает там ребёнка. Я должна радоваться? Я должна петь ей колыбельные?
— Ты должна вести себя как человек, — сказала я. — Ты мать. Твоя дочь смотрит на тебя.
Даша действительно стояла в коридоре. Она не плакала, как в прошлый раз. Просто стояла и смотрела на мать, и в её глазах было что-то такое, отчего у меня внутри всё перевернулось. Это был не детский взгляд. Это был взгляд человека, который очень рано понял, что взрослые не всегда правы.
— Мама, — сказала Даша тихо, — зачем ты так?
Вера повернулась к дочери, и на мгновение её лицо смягчилось. Но только на мгновение.
— Иди в комнату, Даша, — сказала она жёстко. — Это взрослые разговоры.
— Я устала от взрослых разговоров, — ответила Даша, и её голос дрогнул. — Я устала от того, что вы всё время орёте. Я хочу к папе.
— К папе?! — Вера почти выкрикнула это слово. — Твой папа бросил нас! Он променял нас на неё! — она ткнула пальцем в сторону Лены. — Он тебя не любит, понимаешь?! Ему плевать на тебя!
Даша отшатнулась, как от удара. Я рванулась к ней, обняла, прижала к себе и почувствовала, как она вся дрожит, точно осиновый лист на ветру.
— Закрой рот, Вера, — сказала я, и мой голос прозвучал так глухо и страшно, что она замолчала. — Если ты ещё раз скажешь ребёнку, что отец его не любит, я вызову опеку. И поверь мне, я знаю, как это делается.
Вера посмотрела на меня, и я увидела, как в её глазах что-то ломается. Она не заплакала, нет. Она просто опустила руки и вышла из кухни, не сказав больше ни слова. Её шаги простучали по коридору, потом хлопнула дверь спальни, и всё стихло.
Лена всё ещё стояла у косяка, вцепившись в него побелевшими пальцами. По её щекам текли слёзы, но она молчала.
— Садись, — сказала я ей. — Садись немедленно. Ты бледная, как снег.
— Я не хотела скандала, — прошептала она. — Честное слово, я не хотела. Я просто хотела постирать детские вещи.
— Я знаю, — я усадила её на табуретку и пододвинула стакан с водой. — Пей. И не оправдывайся. Ты не виновата.
Даша выскользнула из моих объятий и подошла к Лене. Я замерла. Девочка остановилась перед ней, глядя на её живот.
— А у тебя правда там мальчик? — спросила она тихо.
Лена кивнула, не в силах говорить.
— И он будет моим братиком?
— Да, — прошептала Лена. — Он будет твоим братиком.
Даша помолчала, потом протянула руку и осторожно коснулась Лениного живота. Лена вздрогнула, но не отстранилась.
— А можно я потом буду с ним играть? — спросила Даша.
Лена закрыла лицо руками и заплакала — навзрыд, громко, как не плакала, наверное, за всё время, что жила у меня. Я смотрела на эту сцену и чувствовала, что схожу с ума. Взрослые женщины, запертые в моей квартире, делили полки, шампуни и стиральную машину, а девятилетняя девочка оказалась мудрее их всех вместе взятых.
Я уложила Лену в её комнате и заставила выпить успокоительного, которое прописал ей врач. Потом вернулась на кухню, где Даша одиноко сидела за столом, глядя в одну точку.
— Ба, — сказала она, не оборачиваясь, — а когда папа приедет?
— Скоро, — сказала я, уже не веря собственным словам.
— Ты всегда так говоришь. Но он не приезжает.
Я села рядом и взяла её за руку.
— Даш, я сделаю так, что всё наладится. Обещаю. Я позвоню ему сегодня и скажу, чтобы он приехал немедленно. И он приедет.
— Правда? — она подняла на меня глаза, и в них снова затеплилась надежда.
— Правда.
Я дождалась, пока Даша ушла в свою комнату, и взяла телефон. Набрала номер Димы. Гудок, второй, третий. Я уже хотела сбросить, когда он вдруг ответил.
— Мам, привет. Я занят, могу перезвонить?
— Нет, — сказала я. — Ты не занят. Ты боишься. Ты боишься своих жён, своей матери и собственных детей. И пока ты прячешься, твоя дочь плачет, а твоя бывшая жена доводит беременную до нервного срыва. Ты понял меня?
В трубке повисло молчание. Потом Дима вздохнул.
— Мам, я правда не могу сейчас. У меня проект горит.
— Горит у тебя не проект, Дима. Горит твоя семья. И если ты не приедешь сегодня, я сама всё решу. Но тогда не жалуйся потом. Ты меня знаешь.
— Мам, ну что ты опять начинаешь...
— Сегодня, Дима. Или я звоню юристу.
Я повесила трубку, не дождавшись ответа. Сердце колотилось где-то в горле. Я понимала, что переступила черту, но иначе было нельзя. Сын не понимал по-хорошему. Понимал только тогда, когда его припирали к стенке.
Дима приехал в воскресенье. Ближе к вечеру. Я услышала, как ключ поворачивается в замке, и вышла в коридор. Он стоял на пороге, мятый, небритый, с красными глазами. От него пахло усталостью и чужим табаком, хотя сам он не курил.
— Ну, — сказал он, не раздеваясь. — Я здесь.
Я закрыла за ним дверь и повернула замок на два оборота, чтобы он не сбежал раньше времени.
— Раздевайся и проходи в зал. Нам нужно поговорить. Всем вместе.
Дима поморщился, но подчинился. Я собрала Веру и Лену в гостиной. Дашу попросила остаться в комнате, но она, конечно, подслушивала из-за приоткрытой двери. Я знала это, но не стала её прогонять. Возможно, ей тоже нужно было услышать то, что я собиралась сказать.
Вера села на диван, сложив руки на коленях. Лена опустилась в кресло, обхватив живот. Дима стоял у окна, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону. Я встала посреди комнаты, как учительница перед классом трудных подростков.
— Итак, — сказала я, — давайте подведём итоги. В моей квартире живут две женщины моего сына, которые ненавидят друг друга. Они делят холодильник, ванную и стиральную машину так, будто это государственная граница. Моя внучка плачет по ночам. Я пью таблетки от давления и не сплю. А ты, Дима, прячешься на работе и делаешь вид, что так и должно быть.
— Мам, я не прячусь, — начал он, но я не дала ему договорить.
— Прячешься. Ты создал эту ситуацию. Ты привёл Веру, потому что ей было некуда идти. Ты привёл Лену, потому что ей тоже было некуда идти. А сам ты где? Ты где, я тебя спрашиваю?!
Дима молчал. Вера смотрела на него с холодным презрением, Лена — с усталой надеждой.
— Ты взрослый мужчина, Дима. У тебя скоро будет двое детей. Ты должен решить, где и с кем они будут жить. Ты должен найти жильё для каждой из твоих семей. Я не резиновая, и мой дом — не перевалочный пункт для твоих бывших и настоящих.
— Мам, у меня нет денег на две квартиры, — выдавил он наконец.
— А у меня есть?! — я почти кричала. — Ты думаешь, мне легко содержать четверых человек на одну пенсию и твои подачки?! Ты думаешь, я мечтала встретить старость в роли надзирателя в женском общежитии?!
— Галина Ивановна права, — вдруг сказала Лена тихо. — Мы не должны были так с вами поступать.
— Заткнись, — бросила Вера, не повернув головы.
— Нет, это ты заткнись, — неожиданно жёстко ответила Лена, и все обернулись к ней. — Ты целый месяц изводила всех нас. Ты обижала Галину Ивановну, ты травила меня, ты калечила Дашу своими словами. Ты не жертва, Вера. Ты просто злая женщина, которая не может простить бывшего мужа и срывается на всех вокруг.
Вера вскочила с дивана.
— Ах ты!..
— Сядь, — сказала я, и она села. Просто потому, что мой голос прозвучал так, что не подчиниться было невозможно.
Я повернулась к Диме.
— Вот мой ультиматум, сынок. Ты даёшь мне честное слово, что в течение двух недель ты находишь жильё либо для Веры, либо для Лены. Одна из них съезжает. Не через месяц, не через два, а через две недели. Иначе я звоню юристу и оформляю опекунство над Дашей, а вас всех выселяю по решению суда. Я собственник этой квартиры, если ты забыл.
Дима побледнел.
— Мам, ты не можешь.
— Могу. Я устала. У меня давление сто восемьдесят на сто, и врач сказал, что мне нельзя нервничать. А я нервничаю каждый день, каждую минуту. Я не хочу умереть на этой кухне, пока вы делите мои кастрюли.
В комнате повисла тишина. Такая, что слышно было, как тикают часы в коридоре.
— Хорошо, — сказал Дима глухо. — Я что-нибудь придумаю.
— Не что-нибудь, а конкретно. Квартиру, комнату, общежитие — что угодно. Но через две недели одна из вас съезжает. Вторая остаётся до родов, а потом тоже съезжает. Это ясно?
— Ясно, — ответил он.
Вера поднялась с дивана и молча вышла из комнаты. Лена осталась сидеть в кресле, и я видела, как по её лицу текут слёзы облегчения.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не благодари, — сказала я. — Просто постарайся родить здорового мальчика. Это всё, о чём я прошу.
В ту ночь я впервые за долгое время спала без таблеток. И хотя до финала было ещё далеко, я знала, что сделала шаг в правильном направлении.
Две недели, которые я дала Диме, пролетели как один день. В доме по-прежнему было тихо и напряжённо, но теперь это была другая тишина — не предгрозовая, а выжидательная. Вера и Лена больше не вступали в открытые стычки, но и не разговаривали. Они передвигались по квартире, как две тени, и каждая ждала, чем закончится ультиматум.
Дима звонил каждый день. Сначала его голос был подавленным, потом — деловитым, а к концу второй недели в нём появилось что-то похожее на облегчение. Он действительно что-то нашёл. Что именно, я не знала до самого последнего дня.
В пятницу вечером он приехал без предупреждения, как всегда. Но на этот раз в его руках не было ни хризантем, ни виноватой улыбки. Он выглядел уставшим, но собранным — таким, каким я не видела его с тех пор, как он окончил институт и устроился на первую работу.
— Мам, я снял квартиру, — сказал он с порога, не раздеваясь. — Однушку на окраине, но в хорошем состоянии. Хозяин согласился на длительный договор. Я вписался в аренду как плательщик.
— Для кого? — спросила я.
Дима помолчал, глядя куда-то поверх моего плеча.
— Для Веры. С Дашкой.
Я почувствовала, как внутри отпускает пружина, сжатая до предела. Вера уедет. Вера и Даша получат своё жильё. А Лена останется у меня до родов, как мы и договаривались.
— Хорошо, — сказала я. — Когда ты ей скажешь?
— Сейчас.
Мы прошли в гостиную. Вера сидела на диване и листала телефон. Она подняла голову, когда мы вошли, и по моему лицу, наверное, сразу всё поняла.
— Вера, — начал Дима, и я заметила, как он нервно сжимает и разжимает кулаки, — я снял квартиру. Однокомнатную, с мебелью, в хорошем районе. Там школа рядом, поликлиника. Ты и Даша можете переехать в любой день. Я буду платить за аренду и помогать с коммуналкой.
Вера отложила телефон и посмотрела на него долгим взглядом, в котором смешались обида, злость и странное облегчение.
— Значит, ты всё-таки нас выгоняешь, — сказала она тихо.
— Я не выгоняю. Я даю вам отдельное жильё. Ты сама говорила, что не хочешь жить под одной крышей с Леной. Теперь у тебя будет своя квартира. Твоя и Дашина.
— Моя и Дашина, — повторила Вера, и её губы дрогнули в горькой усмешке. — А ты будешь жить с Леной в той двушке, счастливым папашей. Удобно устроился, ничего не скажешь.
Дима опустил голову. Я видела, что каждое слово Веры бьёт его сильнее, чем он ожидал. Но он не оправдывался и не уходил. Это было ново.
— Вера, я знаю, что виноват перед тобой, — сказал он глухо. — Я многое сделал не так. Но я стараюсь исправить. Для Даши. И для тебя тоже.
— Для меня уже поздно исправлять, — ответила Вера, но её голос дрогнул, и я увидела, как она быстро смахнула что-то с ресниц. — Ладно. Я перееду. Только дай мне неделю собрать вещи.
— Конечно, — сказал Дима.
Вера встала и вышла из гостиной, не обернувшись. В коридоре зашуршали её шаги, потом тихо закрылась дверь спальни.
Лена всё это время стояла в дверях своей комнаты, прислушиваясь к разговору. Когда Вера ушла, она подошла ко мне и тихо спросила:
— Галина Ивановна, можно я останусь у вас до родов? Я не создам проблем, честное слово.
— Оставайся, — сказала я. — Мы же договорились.
Дима подошёл к Лене и обнял её, осторожно, словно боялся раздавить. Я отвернулась. Мне не хотелось видеть эту нежность — она казалась мне неуместной в доме, где всё ещё витал дух разрушенной семьи.
Прошла неделя. Вера собирала вещи медленно, словно каждый чемодан давался ей с трудом. Она больше не скандалила, не предъявляла претензий — просто молча паковала коробки, перевязывала скотчем и выносила в коридор. Даша помогала ей, и я видела, как девочка хмурится, складывая свои книжки и игрушки. Она не плакала, но в её глазах стояла такая печаль, что у меня сжималось сердце.
В день переезда я встала раньше всех. Сварила кофе, напекла сырников — Дашиных любимых, с хрустящей корочкой и сметаной. Вера вышла на кухню, когда я уже накрывала на стол.
— Галина Ивановна, — сказала она, и я заметила, что она не накрашена и от этого выглядит моложе и беззащитнее, — я хочу попросить прощения.
Я обернулась к ней.
— За что?
— За всё. За то, что я вела себя как последняя эгоистка. За то, что я не ценила вашу помощь. За то, что кричала и скандалила при Даше. Я не должна была.
Я молчала, не зная, что сказать. Вера стояла передо мной, опустив руки, и в её глазах не было ни злости, ни вызова — только усталость.
— Ты была в отчаянии, — сказала я наконец. — Когда человек в отчаянии, он делает глупости. Но ты справилась. И Даша у тебя хорошая, это главное.
— Спасибо, — прошептала Вера. — Я этого не забуду.
В полдень приехал Дима на грузовом такси. Мы вместе вынесли коробки и сумки, погрузили в машину. Даша стояла у подъезда, сжимая в руках плюшевого зайца — того самого, с оторванным ухом, которого я обещала зашить, но так и не успела.
— Ба, — сказала она, обернувшись ко мне, — а ты к нам приедешь?
— Обязательно, мышонок, — я обняла её и прижала к себе. — Каждые выходные. И ты ко мне приезжай.
— А тётя Лена? — спросила Даша, и я заметила, как Вера, стоявшая у машины, напряглась.
— Тётя Лена скоро родит твоего братика, — сказала я. — Ты будешь старшей сестрой. Это большая ответственность.
Даша кивнула серьёзно. Потом вдруг отстранилась от меня, подошла к матери и взяла её за руку.
— Мам, поехали? — сказала она просто. — Я хочу посмотреть новую квартиру.
Вера посмотрела на дочь, потом на меня. Её глаза блестели.
— Поехали, — сказала она.
Машина тронулась, и я стояла на тротуаре, глядя, как она удаляется по мокрой от дождя улице. Рядом стоял Дима — молча, сунув руки в карманы.
— Ты справился, — сказала я ему. — Не идеально, но справился.
— Спасибо, мам, — ответил он, и я услышала в его голосе что-то, чего не слышала давно: благодарность без примеси вины.
Теперь нас в квартире осталось трое: я, Лена и её ещё не рождённый сын. Лена ходила по дому тихо, стараясь не мешать. Она мыла за собой посуду, не занимала ванную дольше положенного и каждый вечер спрашивала, не нужно ли мне помочь. Я постепенно оттаивала.
Однажды вечером, когда мы пили чай на кухне, Лена вдруг сказала:
— Галина Ивановна, я хочу, чтобы вы знали: я не уводила Диму. Когда мы познакомились, он уже год жил один. Вера к тому времени выгнала его из дома и подала на развод. Я не разрушала семью. Семьи уже не было.
— Я знаю, — ответила я. — Дима мне рассказывал. Но я не могла сказать это Вере. Она бы не поверила.
— Почему? — спросила Лена.
— Потому что ей нужно было кого-то ненавидеть, — я вздохнула. — Если бы она признала, что Дима ушёл сам, ей пришлось бы признать и то, что она тоже виновата в том, что случилось. А это больно. Слишком больно.
Лена опустила глаза и долго молчала, прежде чем ответить.
— Я понимаю. Но я рада, что вы не считаете меня разлучницей.
— Ты мать моего будущего внука, — сказала я. — Этого достаточно.
Через три недели Лена родила. Это случилось ночью. Я проснулась от стука в дверь и выбежала в коридор. Лена стояла, согнувшись и держась за живот, и лицо у неё было белое как бумага.
— Галина Ивановна, началось, — прошептала она.
Я вызвала скорую, разбудила Диму звонком, собрала сумку, которую Лена приготовила заранее. Врачи приехали быстро, и через час я уже мерила шагами больничный коридор, ожидая новостей.
Дима появился в роддоме под утро — запыхавшийся, с букетом, который он, видимо, купил в круглосуточном ларьке. Букет был нелепый, из трёх гвоздик и веточки гипсофилы, но я не сказала ни слова.
В восемь утра нам объявили: родился мальчик. Три килограмма четыреста граммов, здоровый, громкоголосый. Дима чуть не упал на стул, закрыл лицо руками и заплакал. Я стояла рядом и гладила его по голове, как в детстве.
Через несколько дней Лену выписали. Она вернулась в мою квартиру с маленьким свёртком на руках, и в доме впервые за долгое время запахло чем-то тёплым и живым — молоком, детской присыпкой, надеждой.
Я смотрела на внука, лежащего в старой деревянной кроватке, которую я когда-то достала для Даши, и думала о том, как странно устроена жизнь. Сначала я боялась, что мой дом превратится в поле боя. Так и случилось. Но после боя наступил мир, и теперь в квартире снова было тихо, только на этот раз по-настоящему.
Дима нашёл Лене съёмную квартиру через месяц после родов. Они переехали вместе, всей семьёй — Дима, Лена и маленький Артём. Я осталась одна в своей трёхкомнатной, но это было не то одиночество, которое пугает. Это был покой.
Вера с Дашей приезжали по выходным. Мы пили чай, гуляли в парке, а иногда Даша оставалась у меня ночевать. Она больше не была тихой, как мышонок. Она смеялась, рассказывала про школу, про новых подруг и про то, как они с мамой расставили мебель в новой квартире. Я смотрела на неё и понимала, что ради этого стоило пройти через всё.
А банку с малосольными огурцами я съела сама в тот самый вечер, когда Вера уехала. Открыла холодильник, достала её с центральной полки, которую никто больше не оспаривал, и с хрустом съела половину, стоя у окна. Огурцы были ядрёные, чесночные, именно такие, как я люблю.
Я стояла и смотрела на вечерний двор, на фонари, которые только начали зажигаться, и чувствовала, как что-то тяжёлое уходит из груди. Моя квартира снова стала моей. Моя жизнь снова стала моей. И это было лучшее чувство за последние полгода.
Потом я позвонила Диме.
— Сынок, — сказала я, — ты можешь не отвечать, просто послушай. Я тебя люблю. Но больше я твоих жён в своём доме не принимаю. Если нужно будет — сниму им гостиницу, но в свою квартиру не пущу. Ты меня понял?
Дима помолчал, а потом вдруг рассмеялся — легко, без злости, совсем как в детстве.
— Понял, мам. Я тебя тоже люблю.
Я положила трубку и улыбнулась. За окном зажглись все фонари разом. Впереди была целая жизнь, и теперь я точно знала, что проживу её так, как хочу сама, а не так, как удобно моим взрослым детям.