День первый: переноска без кота
День первый. Мои люди вернулись домой с переноской без кота.
Я моих людей знаю давно. Они способны на странное. Они покупают коробки и выбрасывают коробки, хотя любой нормальный житель квартиры понимает, что коробка и есть главный смысл покупки. Они моют пол ровно там, где я только что оставил шерсть. Они называют мое место на диване "нашим диваном", что вообще юридически сомнительно.
Но в этот раз они превзошли себя.
Дверь открылась не как обычно. Не бодро, не с пакетами, не с привычным: "Ну что, ждал?" Дверь открылась тихо: ручку нажали медленно, створку придержали рукой. Вошла моя женщина, пахнущая больницей и чем-то новым, очень маленьким. Следом вошел мой мужчина. В руках он нес сверток.
Я сидел в прихожей, потому что там первым делом видно, кто вошел и с чем. Там принимаются решения, кого впускать и кому дать понять, что коврик у двери не для всех. Я вытянул шею, прищурился и приготовился к обычной процедуре досмотра.
Сверток пискнул.
Я отступил на полшага. Не потому что испугался. Просто стратегически переместился на более удобную позицию.
Потом сверток пискнул еще раз, и люди почему-то засуетились. Женщина сняла обувь одной рукой, мужчина прошептал: "Тише, тише", хотя тише надо было просить не меня. Я, между прочим, молчал. В квартире появился младенец, который сразу начал нарушать тишину, а замечания делали воздуху.
Я записал в дневник: "В дом занесли маленького человека. Документов не предъявил. Голос тревожный, люди растерялись и говорят шепотом. Требуется наблюдение".
Диван больше не только мой
До этого дня диван был моим.
Не в том грубом смысле, что я никого туда не пускал. Я не тиран. Я мог разрешить женщине сидеть на левом краю, мужчине — на правом, если они не дергались, не ели шуршащее и не вставали в самый важный момент, когда я уже почти уснул на их ногах. Но центр дивана, мягкая впадина между подушками, принадлежал мне по праву старшинства, ночного патруля и ежедневного прогрева.
Вечером маленького человека ненадолго положили именно туда, пока женщина сидела рядом и поправляла одеяло.
Сначала я подумал, что это временно. Люди часто кладут на диван вещи: пледы, пакеты, свою одежду, которую потом удивленно ищут. Я подождал. Сверток не убрали сразу. Наоборот, над ним задержались, наклонились ближе и начали шептаться. Женщина сказала: "Смотри, он смотрит на малыша". Мужчина ответил: "Кажется, ревнует".
Я не ревновал. Я проводил имущественную оценку.
Младенец пах иначе, чем гости, курьеры и соседская собака; чужие запахи иногда приходят в дом на обуви. Он пах как новая вещь, но живая. В его запахе было молоко и тревожная новизна. Я нюхал осторожно и держал лапы при себе. Мои миски стояли там же, лоток был на месте, когтеточка тоже, но квартира уже звучала иначе. Люди говорили тише, ходили медленнее и чаще оглядывались на сверток.
Я обошел диван справа. Потом слева. Потом сел в метре и сделал вид, что смотрю на стену. Это важный прием: если смотреть прямо, люди начинают сюсюкать и подносить объект ближе. А если смотреть в стену, можно наблюдать боковым зрением и сохранить достоинство.
Младенец дернул рукой.
Очень странная лапа. Без шерсти, с маленькими пальцами, которые двигались неуверенно.
Я записал: "Маленький человек лежит в центре дивана. Лапами машет хаотично. Когтей не видно. Сам пока ничего не может. Люди реагируют на каждый звук".
Ночная сирена
Ночью маленький человек не стал соблюдать распорядок.
До его появления ночи в доме были правильные. Люди спали. Я проверял квартиру, иногда бегал по ней по важным внутренним причинам. В четыре утра можно было вежливо пройтись по мужчине, чтобы он не забывал о завтраке. Все было отлажено.
Теперь среди ночи раздался крик.
Не мяуканье. Не шипение. Не звук пакета с кормом. Это был такой резкий сигнал, что я дернул хвостом и поднял голову. Я лежал в ногах у женщины, потому что после возвращения она пахла усталостью, а усталых своих надо держать под присмотром. Когда младенец закричал, она сразу поднялась. Мужчина поднялся тоже, запутался в одеяле, ударился коленом о кровать и сказал слово, которое при ребенке, как я понял, произносить уже нельзя.
Я пошел за ними.
Не из любопытства. В доме был аварийный сигнал, а я старший по ночи.
Младенец лежал в кроватке в соседней комнате и кричал громко, обиженно и без пауз. Женщина взяла его на руки, начала качать. Мужчина искал что-то на столике, потом нашел не то, потом нашел то. Я сел у двери и смотрел.
Люди шептали "ну-ну-ну", ходили кругами, перекладывали маленького человека с одной стороны на другую. Если бы я так долго решал вопрос с пустой миской, меня бы давно обвинили в преувеличении. Но тут все были серьезны.
Я мяукнул.
Женщина посмотрела на меня и вдруг улыбнулась: "Ты тоже пришел?"
Конечно пришел. Кто-то же должен был проверить, не забыли ли люди порядок действий: услышал странный звук, явился на место и занял наблюдательный пост.
Новые вещи в доме
После третьей такой ночи я понял, что младенец не гость. Гости уходят. Гости шуршат пакетами, говорят громко, пытаются гладить меня сверху по голове, а потом исчезают, оставляя после себя запах духов и крошки. Этот не уходил. У него появились отдельные вещи: пеленки, бутылочки, кремы, маленькие носки, которые почему-то нельзя было унести под шкаф, хотя размер у них был как раз для охоты.
Я попробовал один носок.
Не съел, разумеется. Я не варвар. Просто перенес в коридор, чтобы проверить, заметят ли люди пропажу важного предмета. Заметили. Мужчина ползал по полу, заглядывал под кресло, а я сидел рядом и делал лицо независимого эксперта. Носок нашли возле моей когтеточки. На меня посмотрели с подозрением.
Я записал: "У маленького человека много носков, пеленок и мелких вещей. Люди нервничают, когда они пропадают. Носок удобно переносить в зубах, но доступ ограничен".
Первая неделя: держу дистанцию
Первую неделю я держал дистанцию.
Это кошачья техника безопасности. Когда в доме появляется что-то новое, тем более громкое и пахучее, умная кошка не бросается в объятия. Она изучает новую расстановку и проверяет, остался ли путь к воде без пересечения с человеческой суетой.
Я не подходил к ребенку сразу. Когда его приносили ближе, я отступал к ножке стола и нюхал воздух. Новый запах должен был стать привычным. Новые звуки должны были повториться столько раз, чтобы я перестал каждый раз поднимать уши. А еще очень важно, чтобы меня не хватали и не подносили к младенцу со словами: "Ну познакомься же". Мои лапы сами решат, когда подойти.
Мои люди, к их чести, не настаивали. Они давали мне нюхать плед, когда я сам подходил, и оставили прежними лежак с миской. Это, между прочим, важные мелочи. Миски и лежак помогают понять, что в квартире осталось мое место. Если за один день переставить все сразу, любой начнет вести себя странно. Кто-то спрячется под кровать, кто-то начнет громче мяукать, кто-то будет требовать внимания именно в тот момент, когда человек держит младенца. Не из вредности. Просто прежний порядок исчез, а новый еще не утвержден.
Я, например, однажды запрыгнул на спинку дивана ровно тогда, когда женщина кормила малыша. Сел рядом, повернулся к ней боком и выразительно посмотрел в окно.
Она сказала: "Ты тоже хочешь внимания?"
Я хотел, чтобы меня почесали за ухом, как раньше.
Она протянула свободную руку и почесала меня за ухом. Одной рукой держала маленького, другой чесала меня. Движение было неловким, но она старалась. Я позволил ей продолжать.
Наблюдательный пост у кроватки
Иногда я заходил в комнату с кроваткой и просто садился рядом. Ребенок мог не плакать, а сопеть, кряхтеть, ворочаться. Эти звуки сначала раздражали. Потом стали привычными ночными звуками. Вот холодильник щелкнул. Вот труба шумит. Вот маленький человек вздохнул. Значит, все на месте.
Я не лез в кроватку. Я, как ответственный сотрудник, выбрал наблюдательный пост у ножки кроватки и иногда на ковре. Оттуда все видно, но никто никому не мешает дышать, спать и сохранять репутацию.
Женщина однажды сказала: "Какой ты у нас осторожный".
Я сделал вид, что не услышал. Но хвост положил аккуратнее.
Гости
Потом пришли гости.
Гости всегда появляются, когда в доме и без того бардак. У людей это называется "посмотреть малыша". У меня это называется "слишком много новых запахов сразу". В прихожей зашуршали пакеты, заговорили несколько голосов, кто-то снял обувь и поставил ее носком к моей территории. Одна женщина сразу сказала: "А где котик?" таким тоном, каким обычно говорят перед тем, как начать искать котика руками.
Я был под стулом. Не прятался. Проводил скрытое наблюдение.
Гостей было немного, но для моего носа хватило бы и одного. Руки они мыли, малыша брали ненадолго, а вокруг него все равно ахали, говорили "какой маленький", "на кого похож", "ой, проснулся". Он сморщился. Я тоже сморщился, только внутренне. Слишком много лиц, слишком много запахов, слишком много рук. Если бы меня так носили по комнате, я бы уже составил жалобу.
Когда одна гостья подошла к кроватке слишком шумно, я вышел из-под стула и сел в проходе.
Просто сел.
Но сел так, чтобы было понятно: ближе подходить не стоит.
Мужчина засмеялся: "Смотри, охраняет".
Я не охранял. Я регулировал поток посетителей. Разница существенная.
Гости тянули руки к малышу, громко умилялись и несколько раз пытались позвать меня из-под стула. Новый член семьи уже пах нашим домом, а чужие люди сбивали привычный порядок. Хорошо, когда у кошки есть путь отхода. Не "иди сюда, не бойся", а нормальное тихое место, куда никто не полезет. Я выбрал шкаф в спальне. Отличное место. Обзор хуже, зато достоинство сохраняется полностью.
После гостей ребенок долго не мог уснуть. Люди были вымотаны. Женщина сидела на диване и качала его, мужчина убирал чашки, а я подошел к пледу, на котором утром лежал маленький человек. Понюхал. Запах уже был знакомый. Не приятный в привычном смысле, не как курица или свежая коробка. Но свой.
Я лег рядом с пледом.
Не на плед. Рядом.
Женщина увидела и ничего не сказала. Только посмотрела так мягко, что я сразу закрыл глаза, чтобы не участвовать в сентиментальности.
День двадцать первый: хвост не игрушка
День двадцать первый. Малыш стал чаще размахивать руками.
Пока он хватал воздух случайными движениями, я относился к этому философски. Воздуха много, пусть тренируется. Но однажды его пальцы сомкнулись на моем хвосте.
Справедливости ради, я сам лег слишком близко. Был вечер. Люди включили тихий свет, женщина сидела на полу на коврике, рядом лежал маленький человек. Я подошел проверить, почему все расположились на моей высоте. Младенец шевелил руками, смотрел куда-то мимо меня. Я сел боком, хвост положил красиво. И тут эта новая лапа случайно сжалась на кончике хвоста.
Не сильно. Но нагло.
Я замер.
Женщина сразу сказала: "Ой, отпусти, это котик, аккуратно", и разжала маленькие пальцы. Я встал, отошел на метр и сел спиной ко всем. Это не было оскорблением. Это была пауза для переговоров.
Мужчина сказал: "Обиделся".
Я не обиделся. Я обновил правила безопасности.
С этого дня я стал ложиться рядом, но так, чтобы хвост был с внешней стороны. Хвост — это не игрушка, а важный орган выражения мнения.
Я, конечно, мог бы написать в дневнике сурово: "Младший сотрудник нарушил телесные границы старшего инспектора". Но на самом деле он просто не знал. Он вообще многого не знал.
И почему-то именно это незнание стало меня занимать.
Я начал смотреть на него чаще.
Когда женщина раскладывала пеленку, я садился рядом с комодом. Когда мужчина нес малыша в ванную, я шел следом до двери и ждал снаружи, потому что вода - человеческая странность, в которой без наблюдения опасно оставлять кого угодно. Когда маленький человек лежал на коврике и пытался повернуть голову, а заодно сдвинуть все тело сразу, я располагался у стены и следил за его попытками.
Получалось у него медленно.
Очень медленно.
Я бы, конечно, показал, как надо переворачиваться, но люди почему-то не ценят кошачьи мастер-классы вблизи лица. Поэтому я ограничивался присутствием. Иногда вздыхал. Иногда моргал. Иногда уходил, когда становилось слишком шумно.
День тридцать второй: диван вернулся частично
День тридцать второй. Мне вернули диван. Частично.
На самом деле диван теперь был общим пунктом обслуживания для ребенка, чистых вещей и вечно пропадающего пульта. Но однажды вечером женщина села на мой старый левый край, положила младенца себе на плечо, а правую руку опустила рядом. Я запрыгнул и устроился у ее бедра.
Места было мало.
Я мог уйти. Мог демонстративно сесть на спинку. Мог начать смотреть на свою миску с трагическим выражением. Но остался. Женщина гладила меня пальцами, почти не двигая рукой. Младенец сопел. Его крошечная пятка торчала из-под ткани. Мужчина прошел мимо, увидел нас и сказал шепотом: "Вот теперь вся семья".
Я не люблю громких заявлений. Но в тот момент в квартире действительно стало тихо так, как бывает только после долгого дня, и никто не пытался забрать у меня место. Я положил голову на диван и решил, что временно допускаю новую рассадку.
В дневнике записал: "Диван утрачен не полностью. При грамотном размещении возможно совместное использование. Маленький человек теплый. Шумит меньше, когда его носят. Женщина нуждается в поддержке, гладит слабо, но старается".
Когда устала женщина
Потом случился день, когда женщина заплакала.
Не громко. Не как младенец. Тихо, сидя на полу возле кроватки, пока маленький человек спал. Мужчина был на кухне, что-то мыл. Я зашел в комнату, потому что услышал не звук даже, а изменение дыхания. Люди думают, что мы замечаем только миски и пакеты. Наивные. Мы замечаем человеческую тревогу раньше слов, особенно когда рука гладит нас рассеянно: пальцы замирают на шерсти, потом снова начинают двигаться.
Я подошел и потерся о ее колено.
Она опустила руку мне на спину. Тяжелую, теплую, усталую. Сказала: "Ты хоть нормальный у нас".
Я хотел возразить, что нормальный в этом доме только я и был с самого начала. Но промолчал. Я остался у ее колена, дышал ровно и не требовал ничего, кроме места под ладонью.
Младенец в кроватке шевельнулся. Я поднял голову. Женщина тоже. Он не проснулся.
Мы оба выдохнули.
День сороковой: первая улыбка
День сороковой. Ребенок улыбнулся мне.
Возможно, это была случайная гримаса. Я объективен. У младенцев с лицом вообще много непредсказуемого. Но женщина сказала: "Он тебе улыбается!" И маленький человек действительно смотрел в мою сторону, тянул рот в улыбку и радостно щурился.
Я сидел на ковре, строго поджав лапы. На всякий случай моргнул медленно. Это у кошек означает примерно: "Я не собираюсь тебя есть, и ты можешь не волноваться". Для маленького человека, который пока не владеет межвидовым этикетом, жест, возможно, был сложноват. Но он снова улыбнулся.
Я отвернулся.
Не потому что мне стало приятно. Просто на подоконнике что-то важное происходило. Кажется, пыль.
Но в дневнике позже отметил: "Объект установил зрительный контакт без крика. Вероятно, развивается. Требуется дальнейшее наблюдение".
После этого я стал осторожно включать его в свои маршруты. Исключительно по делу, конечно.
Новый маршрут: через комнату малыша
По утрам я шел через кухню к комнате, где спал маленький. Если дверь была закрыта, садился рядом на несколько минут. Не скребся. Скребутся те, у кого нет стратегии. Я просто присутствовал. Днем появлялся возле коврика, когда женщина занималась малышом. Вечером занимал место на диване так, чтобы видеть и людей, и коридор. А ночью слышал плач раньше мужчины, потому что у мужчины слух явно уступает кошачьему, а вставал он с выражением лица "зачем у суток есть ночь".
Иногда я ворчал.
На долгие крики я уходил в другую комнату и возвращался с видом: "Ну что, разобрались без меня?" От икоты смотрел на младенца недоверчиво, от внезапного чиха подпрыгнул, но сделал вид, что это была разминка. Колыбельные я терпел. Хотя некоторые колыбельные, скажу честно, были слишком долгими и фальшивыми.
Однажды мужчина качал малыша на руках и ходил по комнате кругами. Десятый круг, двадцатый, тридцатый. Я сидел на пуфе и наблюдал, как взрослый человек добровольно изображает маятник. Младенец не спал. Мужчина шептал: "Ну пожалуйста". Я посмотрел на него, потом на кресло, потом снова на него.
Очевидно же: сядь.
Он не понял.
Я спрыгнул, подошел к креслу, запрыгнул на него и лег. Мужчина посмотрел, вздохнул и сел рядом, продолжая качать малыша уже сидя. Через несколько минут маленький уснул.
С тех пор я считаю этот случай своим управленческим успехом.
День пятьдесят третий: пост у двери
День пятьдесят третий. Я впервые лег у двери комнаты с кроваткой и не ушел, когда пришли люди.
До этого я всегда оставлял себе возможность отступления. Кошка без выхода — это плохая идея. Но в тот вечер младенец спал беспокойно, женщина легла отдохнуть в спальне, мужчина пошел на кухню. Я остался в коридоре. Сначала просто потому, что там было прохладно. Потом потому, что из комнаты доносились маленькие звуки. Потом потому, что это уже был мой пост.
Мужчина прошел мимо, остановился и тихо сказал: "Дежуришь?"
Я не ответил. Ответы расслабляют персонал.
Он наклонился, хотел меня погладить, но передумал. Правильно. Дежурного инспектора не отвлекают во время смены. Он прошел на кухню, а я остался лежать, вытянув передние лапы и положив подбородок на одну из них.
За дверью сопел маленький человек. В спальне спала моя женщина. На кухне звякнула чашка. Квартира была полной, усталой, странной и уже почти понятной.
Маленькие перемены
Прошло еще несколько недель с маленькими переменами.
Маленький человек рос.
Он стал дольше смотреть. Потом начал пытаться говорить. У него не получалось, конечно. Он тянул гласные, сбивался, пускал слюни и снова пытался. Потом научился радоваться моему появлению так бурно, что я первое время уходил за кресло. Радость, когда она сопровождается размахиванием рук, требует дистанции.
Но мне нравилось, что он узнает меня.
Да, я пишу это спокойно, без лишней мягкости. Я входил в комнату, он поворачивал голову. Я проходил мимо коврика, он делал свое "а-а-а", и люди говорили: "Смотри, кот пришел". Я садился чуть дальше вытянутой руки. Он смотрел. Я моргал. Он улыбался. Так у нас появился первый ритуал.
Утром женщина открывала шторы, я запрыгивал на подоконник, маленького приносили посмотреть на свет. Я не лез к нему, он не лез ко мне. Мы оба смотрели в окно. Там птицы занимались своими делами, машины ехали, ветки качались. Младенец молчал. Я тоже.
Однажды он заплакал, когда женщина вышла из комнаты на минуту. Я был на подоконнике. Сначала решил не вмешиваться: внутренние дела маленького человека меня не касались. Потом он заплакал громче. Я спрыгнул, подошел к двери и мяукнул. Женщина сразу вернулась.
"Что, позвал?" — спросила она.
Я прошел мимо нее с видом занятого кота. Она взяла малыша на руки, он успокоился. Я сел у шкафа.
В дневнике написал: "Сигнал передан. Люди реагируют удовлетворительно. Маленький человек сам позвать их не может, приходится мяукать у двери".
Провалы тоже были
Бывали и провалы.
Например, день, когда я попытался лечь на свежевыстиранное детское одеяло. Оно лежало на кресле, пахло чистотой и солнцем, а значит, по всем кошачьим законам должно было быть проверено телом. Женщина увидела меня в момент подготовки к посадке и сказала: "Нет, туда нельзя".
Я остановился.
Не потому что нельзя. Просто интонация была такая уставшая, что спорить стало лень. Я развернулся и лег на ее кофту. Она получила чистое одеяло, я получил мягкое место.
Или день, когда малыш впервые громко засмеялся. Люди обрадовались, а я подпрыгнул и уронил с полки карандаш. Потом еще десять минут сидел под столом, потому что смех у маленьких людей начинается внезапно и звучит как сигнал неизвестного прибора. Но потом привык. Даже стал иногда провоцировать его: проходил мимо с высоко поднятым хвостом, садился рядом с игрушкой, трогал лапой мячик. Ребенок смеялся. Люди смеялись. Я делал вид, что это побочный эффект моих исследований.
День семьдесят восьмой: очевидное признано
День семьдесят восьмой. Я признал очевидное.
Маленький человек лежал на коврике в гостиной. Женщина сидела рядом, но клевала носом. Мужчина на кухне грел что-то, что называлось ужином, хотя по запаху не представляло интереса. Я лежал на диване, на своем правом углу. Да, я его отстоял. История знает примеры долгих переговоров, и это был один из них.
Малыш начал возиться. Сначала тихо. Потом громче. Потом его лицо сморщилось, рот открылся, подбородок задрожал. Женщина не сразу заметила. Она была совсем усталая.
Я спрыгнул с дивана, подошел к ней и толкнул носом в локоть.
Она открыла глаза. "Что?"
Я посмотрел на младенца.
Он уже собирался заплакать, но женщина успела взять его на руки. Плач не развернулся. В доме не случилась ночная сирена раньше времени. Мужчина выглянул из кухни: "Наш кот опять все контролирует".
Опять.
Оно означало, что моя работа стала заметной системой, а не случайным эпизодом.
Женщина прижала малыша к плечу и свободной рукой погладила меня между ушами. "Спасибо", — сказала она.
Я зажмурился на секунду.
Только на секунду.
Потому что нельзя расслаблять подчиненных.
В дневнике я долго не знал, что написать. "Объект предотвращен от плача" звучало сухо. "Люди спасены от лишних десяти минут качания" — ближе к делу. "Маленький человек стал своим" — слишком прямо.
В итоге написал: "Младший член семьи требует постоянного контроля и уже лучше реагирует на людей. Сам пока почти ничего не может, но при виде меня улыбается. Вероятно, закреплен за мной".
Да, закреплен.
Теперь он за мной
Я все еще требую завтрак вовремя и считаю закрытые двери личным оскорблением. Чистая одежда без присмотра по-прежнему нуждается в шерсти, а детские погремушки вызывают у меня сомнение: слишком много цвета, слишком мало смысла.
Но теперь, когда маленький человек засыпает, я иногда ложусь у двери. Не вплотную. Просто так, чтобы слышать.
При его движении я поднимаю голову. На плач зову людей. Гостей встречаю в прихожей и напоминаю взглядом, что в доме есть правила. А когда женщина садится на диван с малышом, я выбираю место рядом, но с учетом хвоста.
Я по-прежнему не уверен, что люди хорошо продумали появление младенца в доме. Они явно недооценили громкость, количество стирки и сложность носков. Они часто спорят шепотом, забывают, куда положили телефон, и радуются таким вещам, как "он сегодня хорошо покакал", что для существа с лотком звучит несколько избыточно.
Тихо по-новому
Какой это был день, я уже не записал. Сначала я вел дневник честно, а потом стало некогда. Прошло еще несколько месяцев.
Сегодня маленький человек снова улыбнулся мне. Уже уверенно. Я сидел рядом с его ковриком, он протянул руку, женщина мягко придержала его ладонь: "Аккуратно, котик рядом". Я посмотрел на нее, потом на малыша, потом медленно подвинулся на полшага ближе и остался рядом с его рукой.
Он засмеялся.
Я моргнул.
Возможно, когда-нибудь он научится открывать пакетики с кормом. Возможно, будет бросать мне мячик, не пытаясь одновременно схватить хвост. Возможно, поймет, что лучшее место в доме — там, где лежит кот, и что если кот пришел ночью, значит, событие действительно заслуживает внимания.