Открытку Нина Сергеевна нашла утром, в ящике, между квитанцией за свет и рекламой пиццы. Глянцевая, с видом на какой-то южный мост. На обороте — четыре слова: «Я живой. Не ищи». И всё. Ни имени, ни обратного адреса, ни марки — кто-то опустил рукой.
Она держала открытку у окна минут двадцать. Почерк был не Серёжин — Серёжа писал прямо, а тут буквы заваливались влево, как у него в тетрадках по русскому, когда он торопился. Или как у того, кто пишет не своей рукой.
Пять лет назад сын ушёл из дома и не вернулся. Полиция, морги, чаты, женщина с собакой, нашедшая в лесу куртку похожего цвета — всё это закончилось. Осталась квартира на пятом этаже, телевизор, который она не выключала даже ночью, и тапки у двери, которые она не убирала.
Из квартиры она перестала выходить тогда же. Сначала боялась пропустить звонок, потом боялась лестницы, потом — улицы. Продукты приносила соседка Валя, лекарства — внук Вали. В аптечке у неё лежали таблетки от давления, которые она пила через раз, и стояла коробочка с глюкометром — давно, со времён, когда ещё ходила в поликлинику. Палец она колола утром, цифру записывала в тетрадку и забывала. Восемь, девять, иногда одиннадцать. Врач, к которому она не пошла, говорил по телефону: «Нина Сергеевна, ноги-то ваши не казённые». Ноги у неё к вечеру отекали так, что носок впивался в кожу, и оставалась полоса, которая не разглаживалась до утра.
Она положила открытку в карман халата и пошла на кухню. Поставила чайник. Села. Встала. Снова села. Сахарница стояла на столе — она ела сладкое много, особенно последние годы, заедала. Конфета, ещё конфета, печенье к чаю, к телевизору, к мыслям. Сегодня сахарницу она отодвинула.
В обед позвонила Валя — она всегда звонила в обед, проверить.
— Валь, — сказала Нина Сергеевна, — я выйду сегодня.
В трубке стало тихо.
— Куда?
— На почту.
— Так у вас же телефон есть.
— На почту, Валя. Спросить, откуда открытка.
Валя помолчала и сказала: «Я зайду».
Валя не зашла — Нина Сергеевна оделась сама. Пальто висело на вешалке, рукава пахли пылью и нафталином. Сапоги налезли с трудом — нога стала шире, чем была. На площадке она постояла, держась за перила. Лестница уходила вниз большой каменной воронкой. Она считала ступеньки: до десяти, до двадцати. На втором этаже села на подоконник и подождала, пока перестанет звенеть в ушах.
На улице был октябрь. Воздух был такой, что щипал внутри носа, и она вспомнила, что воздух, оказывается, имеет вкус. Пахло мокрыми листьями и из булочной — горячим. Она прошла мимо булочной, не повернув головы.
На почте было пусто. Девушка за стеклом подняла глаза.
— Скажите, — Нина Сергеевна положила открытку на прилавок, — вот это. Откуда это могло прийти?
Девушка взяла открытку, повертела.
— Так это не по почте, женщина. Марки нет, штампа нет. Кто-то в ящик опустил.
— Кто?
— Этого я уж не знаю.
Нина Сергеевна стояла и смотрела на стекло. За стеклом была чужая молодая жизнь — кассовый аппарат, кружка с чаем, телефон экраном вниз. Она вдруг почувствовала, что ноги её не держат, и села на стул у стены.
— Вам плохо? — спросила девушка.